?

Log in

No account? Create an account

Nicely chosen language

In the pocket of his waterproof coat was a novel from the circulating library. It was not one of the hundred best books, nor was it a detective story. It was a circulating-library novel of exactly that sort that many intellectual people nowadays despise so amazingly. And yet it was probably a book in which an educated gentlewoman had shown a very fair knowledge of human nature, set off by a little mild wit, and expressed in nicely chosen language. He liked that sort of thing, at times when he did not feel strong enough for the best that has been thought or said.

И в Англии-то эта разновидность литературы едва выживала - а в СССР, видимо, не было даже единичных аналогов. А между тем нельзя сказать, что советская жизнь не допускала модальностей иронии и мягкого юмора: кинематограф это опровергает. Вероятно, главная причина все в том же "больше, чем поэт".
В последние дни из внешнего мира сыпятся донесения о новом модном тренде: нужно, говорят, избавляться от всего лишнего в доме, особенно от книг. Их, якобы, должно быть не более тридцати, а лучше меньше; верный подход - это "прочитал - выброси", потому что вся информация уже усвоена, новой информации прочитанная книга не принесет, значит и ценности в ней никакой, только вред. В принципе, почин модной авторши, гуру пустого пространства, имеет герметический резон: что внизу, то и наверху, или, точнее, в ее конкретном случае, что внутри, то и снаружи. Мое же представление об идеальной домашней библиотеке прямо противоположное: она должна быть достаточно велика, чтобы полная опись не укладывалась в памяти, и чтобы время от времени обязательно натыкаться на неожиданные книги, которых не помнишь. Жизнью на всех уровнях движет удивление, а удивиться пустоте можно только один раз.

Метки:

Сегодня во сне видел себя в бирюзовом сомбреро. Днем наткнулся на шуточное интервью Борхеса под заголовком Интеллектуалы против обычая носить сомбреро.

Метки:

A million monkeys

Хорошему писателю иногда случалось изобразить в книге хорошего писателя с доказательными фрагментами из текстов последнего; но сценаристу - никогда (в смысле, я не встречал). Если персонаж фильма заявлен как хороший (выдающийся, гениальный) писатель, то приводимые цитаты неизменно цветисты и/или перегружены тяжеловесными абстракциями; в качестве формы всегда выбирается рассуждение, не повествование; объектом внимания стопроцентно будет внутренний мир либо бытийные концепции. Очевидно, это усредненное читательское представление о том, что такое хороший текст: ровно то, что Набоков называл пошлостью. В этом смысле хорошая литература всегда будет существовать тайно; способность ее узнавать равнозначна приобщению к мистерии. Отдельный интересный вопрос - возможные стратегии практических решений. Написать гениальный фрагмент, чтобы подтвердить гениальность фантомного автора - прекрасный, но, тем не менее, буквалистский путь; к тому же, сегодняшнее озарение легко может стать завтрашней банальностью. Как показать великого писателя, не прибегая к фрагментам апокрифов? В принципе, это частный случай более общей задачи: как убедительно изобразить трансцендентный опыт мунданными средствами текста.

Метки:

Elective affinities (42)

В Traumnovelle Шницлера путешествие Фридолина в ночь начинается со Шрайфогельгассе, где в проеме темного подъезда прячется от Холли Мартинса Гарри Лайм в самой знаменитой сцене из Третьего человека.

Elective affinities (41)

Живая плоть (1986) Ренделл, о полицейском, парализованном случайной пулей, попавшей в позвоночник, основана на реальном факте. Фредерик Рафаэль описывает его в дневниковой записи от апреля 1982-го. Странное ретроспективное заземление для такой базовой фантазии.

Elective affinities (40)

Сюжетная идея Чужих обителей (1937) Коры Джарретт почти наверняка позаимствована Деннисом Парри для The Survivor (1940). Аннотация к американскому изданию последнего эксплицитно сравнивает его с Обителями и с Поворотом винта, который приписывает Уильяму Джеймсу. Сначала мне это показалось занятной и случайной оговоркой, пока я не выяснил, что в Обителях описывается также клинический случай из Краткого курса психологии Джеймса, который один из персонажей кладет в основу придуманного романа. Этот сюжет затем полностью повторяет Патрик Гамильтон в Hangover Square (1941).

Elective affinities (37)

Я когда-то уже отмечал бизаррную параллель между Юлианом Семеновым и Джулианом Симонсом. Сегодня случайно обнаружил внешнее сходство между Фрэнсисом Дербриджем и Фредериком Даром: при этом они носят практически одно имя с общими инициалами, оба в числе самых плодовитых и популярных авторов своего жанра и времени, оба писали для радио, театра и кино, пользовались многочисленными псевдонимами, запомнились по своим детям. Are they the same person?

A stray dream

В незнакомом городе приснился сон, персонажи которого а) говорили на незнакомом языке (чешский); б) занимались подробной профессональной рутиной незнакомого дела (какая-то наблюдательная и аналитическая работа в сфере контроля над вооружениями); и в) страдали всякими нравственными конфликтами, профессиональными и личными, в которые я вклинился с середины и поэтому ничего не понимал. Такое ощущение, что ввалился в чужой сон. Кончилось, конечно, стрельбой.

Метки:

Contrariwise

Фаулз в дневниках много жалуется на писательское одиночество, невозможность ни с кем поговорить о литературе, на стыд, сопряженный с писательской профессией, игнор его творчества всеми знакомыми и семьей, и т. д., и т. п. В то же время его собственная философия - all reality is fiction but no single fiction is necessary, цитирую по памяти, - изначально обесценивает творчество, так чего он хотел?

Метки:

A sinister bent

A theory has been advanced that among other tradespeople booksellers are especially apt to get dense, intrusive or mad customers, which is meant to account for their frequently morose or splenetic character. That does not explain why equally often they appear slightly sinister. I remember the first bookseller I ever came across on my first visit to England, a garrulous old cottager whose conversation managed to be buffoonish and creepy at the same time. I think that, looked at from the other side of the counter, to any book lover or collector there is a subconsciously horrific quality about someone willing to part with a book for money. The resultant perception of the transgressor is no doubt in part a projection of one's shadow.

Метки:

Two from the heart

Хэмметт якобы любил рассказывать историю о том, как он занимался сексом, одновременно разгадывая кроссворд за плечом партнерши. Будь то правда или вымысел, анекдот полностью дублирует отношение к женщинам, которое демонстрируют герои Мальтийского сокола и Стеклянного ключа: при всей демонической неотразимости Сэма Спейда, трудно допустить, что он дарит своим подругам незабываемые впечатления. Хэмметт в основном удовлетворял биологические потребности с проститутками; очевидно подразумеваемая этим фактом эмоциональная аутичность лежит за бесстрастной жесткостью его литературного стиля; современные критики благосклонно сравнивали его с Хэмингуэем, противопоставляя эту жесткость "хлипкости", скрытой за лаконизмом последнего. Вероятно, это интересный случай того, как изъян характера можно обернуть яркой стилистической характерностью. Мне кажется, что восторги в адрес Мальтийского сокола ударили Хэмметту в голову (есть свидетельства его очарованности критикой): он начал писать Стеклянный ключ в тот же год с эксплицитно, вроде бы, обозначенной целью создать "литературный", а не "детективный" роман; и, похоже, путь к цели увидел в затягивании гаек объективности: если текст Сокола местами завораживающе напоминает Роб-Грийе, то Ключ кое-где доходит до полной анти-литературности, с целыми абзацами из десятка предложений, начинающихся словом "он". И сам Хэмметт, и поклонники вроде Макларен-Росса считали Ключ его лучшим романом; по мне, рубленный текст плохо вяжется с мелодраматическими эксцессами сюжета, а пресловутая тема дружеской верности фатально (для меня) саботируется подчеркиванием того факта, что Бомонт и Мэдвиг знакомы только год; я бы предположил, что упертая преданность в рамках столь краткого союза с большей вероятностью денотирует психологическую фиксацию, чем позитивный аспект мужской дружбы (а Хэмметту ставят скорее в заслугу, чем в вину уклонение от глубинных психологических мотиваций). Занятно, что в романе есть один-два эпизода, где автор срывается в образность (лай собаки fills the night with clamour), подтверждая нарочитость выбранной в остальном манеры. Макларен-Росс выделяет как пример тонкости Хэмметта письмо, в котором Бомонт исправляет расщепленный инфинитив, обнаруживая таким образом свои чувства к адресату; Чандлер, дескать, был на такое неспособен; однако если это литературная тонкость, то только для баров Фицровии, где Макларен-Росс шлифовал свои критические суждения. В Мальтийском соколе экстравагантность сюжета и персонажей в сочетании с объективностью повествования образуют то художественное напряжение, которым живет литература; в Стеклянном ключе автор рационализирует поставленную перед собой задачу в неотшлифованный экзерсис.

Freudless Street

Смотрел почти безрадостный Безрадостный переулок Пабста. Хильда Дулиттл видела его в маленьком кинотеатрике в Монтре в 1925 году, на сеансе, с которого постепенно сваливала и без того немногочисленная публика; мне это понятно, но Х. Д. написала два года спустя, что это perhaps the most astonishingly consistently lovely film I have ever seen. Хотя направление, которому Пабст положил начало, называется "новая объективность", экран оживает только в моменты безумия и эксцесса: в сценах двух убийств, в бизаррной характеристике хозяйки притона, и в момент неудачной попытки изнасилования Гарбо русским кельнером Орловым. Название означает также "безфрейдовый" переулок: годная интерпретация, потому что у персонажей, совсем как говорил доктор Бесснер, нет неврозов, одни животные страсти. Поразительно, что эта сентиментальная мелодраматическая чешуя всерьез толковалась и толкуется как вершина реализма. Суперспособности киноведов смотреть кино с завязанными глазами можно было бы позавидовать, кабы в ней был смысл.

Читать дальше...Свернуть )

Метки:

Сподвижник Фрейда Ханнс Закс, анализируя эпизод с тараканом из Матери Пудовкина, отмечает несколько уровней, на которых он работает:
  • создание сюжетного напряжения посредством неожиданной виньетки, не относящейся к основному действию;
  • косвенная, но яркая характеристика условий тюремного быта;
  • предвосхищение судьбы главного героя, который будет раздавлен той же тупой брутальностью;
  • преодоление грубой реальности через символизм молока как материнского дара: герой умрет все-таки не в тюрьме, а на руках у матери.

Закс считает, что таракан в этом эпизоде барахтается в молоке. На самом деле, насколько можно разглядеть в доступной копии, речь о какой-то густой, липкой и тягучей субстанции, но, вполне возможно, по авторскому замыслу она и призвана обозначать молоко, просто, как водится в советском кино, реквизит такой, какой он есть. Трудно представить, что еще это может быть: каша? творог? не похоже. Так или иначе, будем исходить из предложенной версии с молоком. В этом случае Закс игнорирует (в латинском смысле) еще один уровень интерпретации, который ему мог бы подсказать Юнг, кабы того тоже одарили кольцом: смерть героя напрямую связана с его материнским комплексом, материнский дар жизни с изнанки поворачивается диалектической противоположностью, убийственной вязкостью, из которой не каждый находит выход.

В другой статье Закс интересно определяет "китч" - понятие, под которым имеет в виду, грубо говоря, противоположность подлинному искусству (можно на это место подставить набоковскую концепцию пошлости): exploitation of daydreams by those who never had any. Мне кажется, это блестящее определение квинтэссенции современного "мейнстримового" кино, воплощенной в фигуре какого-нибудь Саймона Кинберга; полностью встраивается в представление о нарциссически-роботической ментальности нынешнего массового зрителя и массового творца, по определению неспособного к дейдримингу, способного только к имитации.

Завершая рассуждения о китче, Закс упоминает мимолетность его воздействия по сравнению с воздействием "подлинного" искусства. Это, однако, подразумевает однородность восприятия. Мне кажется логичным, что "подлинность" тоже понятие условное, и все, что переходит в массовое сознание, становится "китчем" уже в силу этого перехода. Люмпен дольше будет переживать Илью Глазунова, чем Сезанна. Исскуство то, что рождает плодотворную (нехолостую) внутреннюю работу; некоторые организмы к ней неспособны, как амебы к перевариванию твердой пищи, но, вероятно, единицы из них способны к эволюции. Иначе говоря, все, как обычно, в глазах зрителя.

Метки:

What pleasure remains

Нодье заметил, что после удовольствия обладания книгами, второе самое главное удовольствие - говорить о них. Но как насчет удовольствия их расставлять и переставлять? Исполнил одну из мечт своей жизни: теперь у меня позади рабочего стола шкаф, полностью заставленный книгами. На три четверти хардкаверами.

Метки:

The other time problem

С тех пор, как Генри Джеймс узаконил единую точку зрения как главный повествовательный прием серьезной литературы, были удачные экспериментальные решения для включения в повествование внутреннего мира других персонажей или событий без участия центрального персонажа (Каплан, Джаррелл, Исигуро). А вот были ли интересные неочевидные решения для интеграции в основное повествование значительных временных пластов из прошлого? Т. к. очевидные решения - нарративный экскурс или создание равноправной временной параллельности - художественно обременительны и технически малоинтересны. Ничего не приходит в голову, а жаль.

Метки:

The text is texture

Интересно, как текст соотносится со своим физическим воплощением и как его влияние им опосредовано. У популярных авторов есть десятки изданий, среди которых возможен выбор, сознательный или случайный. Конкретное издание не в последнюю очередь определяет восприятие. И есть авторы, принудительно загнанные в рамки одного-двух изданий. Я всегда ненавидел желтые обложки Голланца, но Айви Комптон-Бернетт существует в хардкавере только в них; пантеровские издания в бумажных обложках не разгибаются, читать их практически невозможно, да и стандартная для них плотность шрифта с Айви никак не вяжется (с кем то еще - возможно, вот что интересно); более поздние пингвиновские переиздания уже каким-то образом осовременивают текст в духе феминистски-ангажированного академизма. В результате я полюбил Голланца ради Айви или Айви в изданиях Голланца, что почти одно и то же, и теперь они неразрывны: читать ее в каком-либо ином виде для меня исключено. Хаббарда я прочитал впервые в электронном издании, и прекрасным образом оценил, но в британских хардкаверах его текст приобретает дополнительное измерение, пожертвовать которым после первого тактильного знакомства уже нельзя. Патриция Хайсмит лучше читается в бумажных обложках, но мое лично восприятие зависит от того, возьму ли я с полки первое пингвиновское издание, переиздание 80-х, с которым связано много памятного, Pan или Hamlyn. Последние издания объективно жуткие, но прочитанные в них впервые три романа именно в этих версиях приобретают дополнительные оттенки, которых нет в других версиях. Корнелла Вулрича невозможно читать в поздних переизданиях, но винтажные пейпербэки Ace или Pocket завораживают, как тридцать пять лет назад. Хильду Лоуренс я так привык читать в пингвиновских и эйвоновских пейпербэках, что теперь, когда у меня есть фантастически прекрасные первые издания Simon & Schuster, я все-таки воспринимаю их больше как музейные экземпляры; тогда как The Red Right Hand никогда в жизни не произвела бы в бумажном переиздании того впечатления, которое произвела в S&S. Тут налицо элемент импринтинга, потому что, например, Элизабет Санксей Холдинг или Шарлотта Армстронг прекрасно читаются как в софт-, так и в хардкаверах; казалось бы, трудно найти что-то ужаснее сдвоенных эйсовских триллеров, но им они к лицу. Электронные тексты Генри Грина намного суше, чем первые издания Hogarth Press. Дик Фрэнсис, напротив, в хардкавере ничтожен, тогда как в пэновском пейпербэке до сих пор блистателен. Даже какие-нибудь эссе и книжные рецензии Ивлина Во совершенно по-разному читаются в новом оксфордском академическом издании (слишком белая бумага, слишком изысканный шрифт) и в старом американском хардкавере Little, Brown. И так далее, примеры можно множить без конца. Никакой особой морали тут нет, кроме подтверждения того факта, что текста в чистом виде не существует. Последний человек, с которым все это можно было обсудить, недавно умер, других уже не будет.

Метки:

WC (110): Стефан Цвейг

В иные дни с трудом находится значимая фигура где-то на периферии моего литературного мира, но 28-е ноября предлагает добрый десяток не самых последних. Цвейг занимает в этом мире место одновременно колоссальное и ничтожное. Колоссальное - как фактор эмоционального развития: в позднем детстве его влияние пролегло настолько глубоко и широко, что теперь невозможно его выделить из целостного эмоционального склада, тем более невозможно в ретроспективе оценить Цвейга как писателя. Возвращаться же к подобного рода авторам обычно нет стимула: Цвейг кажется таким же выжатым без остатка, каким был я сам после Нетерпения сердца. Наверняка это ошибка, и сегодня он совсем не тот, кем был вчера. Но символически он сам законсервировал себя своим самоубийством, уклонился от естественного и подлинного финала: тот случай, когда неверно поставленный знак препинания переворачивает с ног на голову весь текст. В последние годы, бежав от одной авторитарной диктатуры в другую, он распродал свои коллекции книг и рукописей, сохранив только ноты. Кто-то из друзей сказал, чтобы если бы каждый день у кромки джунглей, где он поселился в Петрополисе, ему играл камерный оркестр, Цвейг нашел бы силы жить дальше. Почему он не остался в США? Самый общительный, контактный и отзывчивый из писателей, он, похоже, так устал от своей востребованности, что захотел остаться в недосягаемом одиночестве. Мне кажется более вероятным, что он не выдержал именно встречи с собой, а не крушения цивилизации.

Метки:

WC (109): Пауль Леппин

Леппин был другом Майринка и старшим современником Кафки, но в отличие от этих двоих успел побывать в гестапо. Путь Северина во тьму лежит где-то между Кафкой и Достоевским, сном и психопатологией. Насколько можно судить по превосходно звучащему английскому переводу, автору мало равных в описании эротических состояний, в которых он нащупывает тонкие, узнаваемые нюансы без необходимости прибегать к эвфемизму, анатомии, цветистой метафоре, и без самодовольной оглядки на собственную дерзость. Только несколько истеричный - хочется сказать, русский - финал не позволяет записать книгу в шедевры. Я прочел ее в Вене, и город с книгой сформировали неразрывную чувственную ассоциацию; их перекличка обусловлена не темой, а общим ритмом лихорадочной темной прозы и скрытного города с обманчиво конфетным флером и затаенным мраком в душе.

Метки:

Latest Month

Февраль 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
2425262728  

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by chasethestars