?

Log in

No account? Create an account

Freudless Street

Смотрел почти безрадостный Безрадостный переулок Пабста. Хильда Дулиттл видела его в маленьком кинотеатрике в Монтре в 1925 году, на сеансе, с которого постепенно сваливала и без того немногочисленная публика; мне это понятно, но Х. Д. написала два года спустя, что это perhaps the most astonishingly consistently lovely film I have ever seen. Хотя направление, которому Пабст положил начало, называется "новая объективность", экран оживает только в моменты безумия и эксцесса: в сценах двух убийств, в бизаррной характеристике хозяйки притона, и в момент неудачной попытки изнасилования Гарбо русским кельнером Орловым. Название означает также "безфрейдовый" переулок: годная интерпретация, потому что у персонажей, совсем как говорил доктор Бесснер, нет неврозов, одни животные страсти. Поразительно, что эта сентиментальная мелодраматическая чешуя всерьез толковалась и толкуется как вершина реализма. Суперспособности киноведов смотреть кино с завязанными глазами можно было бы позавидовать, кабы в ней был смысл.

Читать дальше...Свернуть )

Метки:

Сподвижник Фрейда Ханнс Закс, анализируя эпизод с тараканом из Матери Пудовкина, отмечает несколько уровней, на которых он работает:
  • создание сюжетного напряжения посредством неожиданной виньетки, не относящейся к основному действию;
  • косвенная, но яркая характеристика условий тюремного быта;
  • предвосхищение судьбы главного героя, который будет раздавлен той же тупой брутальностью;
  • преодоление грубой реальности через символизм молока как материнского дара: герой умрет все-таки не в тюрьме, а на руках у матери.

Закс считает, что таракан в этом эпизоде барахтается в молоке. На самом деле, насколько можно разглядеть в доступной копии, речь о какой-то густой, липкой и тягучей субстанции, но, вполне возможно, по авторскому замыслу она и призвана обозначать молоко, просто, как водится в советском кино, реквизит такой, какой он есть. Трудно представить, что еще это может быть: каша? творог? не похоже. Так или иначе, будем исходить из предложенной версии с молоком. В этом случае Закс игнорирует (в латинском смысле) еще один уровень интерпретации, который ему мог бы подсказать Юнг, кабы того тоже одарили кольцом: смерть героя напрямую связана с его материнским комплексом, материнский дар жизни с изнанки поворачивается диалектической противоположностью, убийственной вязкостью, из которой не каждый находит выход.

В другой статье Закс интересно определяет "китч" - понятие, под которым имеет в виду, грубо говоря, противоположность подлинному искусству (можно на это место подставить набоковскую концепцию пошлости): exploitation of daydreams by those who never had any. Мне кажется, это блестящее определение квинтэссенции современного "мейнстримового" кино, воплощенной в фигуре какого-нибудь Саймона Кинберга; полностью встраивается в представление о нарциссически-роботической ментальности нынешнего массового зрителя и массового творца, по определению неспособного к дейдримингу, способного только к имитации.

Завершая рассуждения о китче, Закс упоминает мимолетность его воздействия по сравнению с воздействием "подлинного" искусства. Это, однако, подразумевает однородность восприятия. Мне кажется логичным, что "подлинность" тоже понятие условное, и все, что переходит в массовое сознание, становится "китчем" уже в силу этого перехода. Люмпен дольше будет переживать Илью Глазунова, чем Сезанна. Исскуство то, что рождает плодотворную (нехолостую) внутреннюю работу; некоторые организмы к ней неспособны, как амебы к перевариванию твердой пищи, но, вероятно, единицы из них способны к эволюции. Иначе говоря, все, как обычно, в глазах зрителя.

Метки:

What pleasure remains

Нодье заметил, что после удовольствия обладания книгами, второе самое главное удовольствие - говорить о них. Но как насчет удовольствия их расставлять и переставлять? Исполнил одну из мечт своей жизни: теперь у меня позади рабочего стола шкаф, полностью заставленный книгами. На три четверти хардкаверами.

Метки:

The other time problem

С тех пор, как Генри Джеймс узаконил единую точку зрения как главный повествовательный прием серьезной литературы, были удачные экспериментальные решения для включения в повествование внутреннего мира других персонажей или событий без участия центрального персонажа (Каплан, Джаррелл, Исигуро). А вот были ли интересные неочевидные решения для интеграции в основное повествование значительных временных пластов из прошлого? Т. к. очевидные решения - нарративный экскурс или создание равноправной временной параллельности - художественно обременительны и технически малоинтересны. Ничего не приходит в голову, а жаль.

Метки:

The text is texture

Интересно, как текст соотносится со своим физическим воплощением и как его влияние им опосредовано. У популярных авторов есть десятки изданий, среди которых возможен выбор, сознательный или случайный. Конкретное издание не в последнюю очередь определяет восприятие. И есть авторы, принудительно загнанные в рамки одного-двух изданий. Я всегда ненавидел желтые обложки Голланца, но Айви Комптон-Бернетт существует в хардкавере только в них; пантеровские издания в бумажных обложках не разгибаются, читать их практически невозможно, да и стандартная для них плотность шрифта с Айви никак не вяжется (с кем то еще - возможно, вот что интересно); более поздние пингвиновские переиздания уже каким-то образом осовременивают текст в духе феминистски-ангажированного академизма. В результате я полюбил Голланца ради Айви или Айви в изданиях Голланца, что почти одно и то же, и теперь они неразрывны: читать ее в каком-либо ином виде для меня исключено. Хаббарда я прочитал впервые в электронном издании, и прекрасным образом оценил, но в британских хардкаверах его текст приобретает дополнительное измерение, пожертвовать которым после первого тактильного знакомства уже нельзя. Патриция Хайсмит лучше читается в бумажных обложках, но мое лично восприятие зависит от того, возьму ли я с полки первое пингвиновское издание, переиздание 80-х, с которым связано много памятного, Pan или Hamlyn. Последние издания объективно жуткие, но прочитанные в них впервые три романа именно в этих версиях приобретают дополнительные оттенки, которых нет в других версиях. Корнелла Вулрича невозможно читать в поздних переизданиях, но винтажные пейпербэки Ace или Pocket завораживают, как тридцать пять лет назад. Хильду Лоуренс я так привык читать в пингвиновских и эйвоновских пейпербэках, что теперь, когда у меня есть фантастически прекрасные первые издания Simon & Schuster, я все-таки воспринимаю их больше как музейные экземпляры; тогда как The Red Right Hand никогда в жизни не произвела бы в бумажном переиздании того впечатления, которое произвела в S&S. Тут налицо элемент импринтинга, потому что, например, Элизабет Санксей Холдинг или Шарлотта Армстронг прекрасно читаются как в софт-, так и в хардкаверах; казалось бы, трудно найти что-то ужаснее сдвоенных эйсовских триллеров, но им они к лицу. Электронные тексты Генри Грина намного суше, чем первые издания Hogarth Press. Дик Фрэнсис, напротив, в хардкавере ничтожен, тогда как в пэновском пейпербэке до сих пор блистателен. Даже какие-нибудь эссе и книжные рецензии Ивлина Во совершенно по-разному читаются в новом оксфордском академическом издании (слишком белая бумага, слишком изысканный шрифт) и в старом американском хардкавере Little, Brown. И так далее, примеры можно множить без конца. Никакой особой морали тут нет, кроме подтверждения того факта, что текста в чистом виде не существует. Последний человек, с которым все это можно было обсудить, недавно умер, других уже не будет.

Метки:

WC (110): Стефан Цвейг

В иные дни с трудом находится значимая фигура где-то на периферии моего литературного мира, но 28-е ноября предлагает добрый десяток не самых последних. Цвейг занимает в этом мире место одновременно колоссальное и ничтожное. Колоссальное - как фактор эмоционального развития: в позднем детстве его влияние пролегло настолько глубоко и широко, что теперь невозможно его выделить из целостного эмоционального склада, тем более невозможно в ретроспективе оценить Цвейга как писателя. Возвращаться же к подобного рода авторам обычно нет стимула: Цвейг кажется таким же выжатым без остатка, каким был я сам после Нетерпения сердца. Наверняка это ошибка, и сегодня он совсем не тот, кем был вчера. Но символически он сам законсервировал себя своим самоубийством, уклонился от естественного и подлинного финала: тот случай, когда неверно поставленный знак препинания переворачивает с ног на голову весь текст. В последние годы, бежав от одной авторитарной диктатуры в другую, он распродал свои коллекции книг и рукописей, сохранив только ноты. Кто-то из друзей сказал, чтобы если бы каждый день у кромки джунглей, где он поселился в Петрополисе, ему играл камерный оркестр, Цвейг нашел бы силы жить дальше. Почему он не остался в США? Самый общительный, контактный и отзывчивый из писателей, он, похоже, так устал от своей востребованности, что захотел остаться в недосягаемом одиночестве. Мне кажется более вероятным, что он не выдержал именно встречи с собой, а не крушения цивилизации.

Метки:

WC (109): Пауль Леппин

Леппин был другом Майринка и старшим современником Кафки, но в отличие от этих двоих успел побывать в гестапо. Путь Северина во тьму лежит где-то между Кафкой и Достоевским, сном и психопатологией. Насколько можно судить по превосходно звучащему английскому переводу, автору мало равных в описании эротических состояний, в которых он нащупывает тонкие, узнаваемые нюансы без необходимости прибегать к эвфемизму, анатомии, цветистой метафоре, и без самодовольной оглядки на собственную дерзость. Только несколько истеричный - хочется сказать, русский - финал не позволяет записать книгу в шедевры. Я прочел ее в Вене, и город с книгой сформировали неразрывную чувственную ассоциацию; их перекличка обусловлена не темой, а общим ритмом лихорадочной темной прозы и скрытного города с обманчиво конфетным флером и затаенным мраком в душе.

Метки:

WC (108): Эжен Ионеско

В начале 90-х, в короткий пост-набоковский, пост-борхезианский период увлечения постмодернизмом, я купил в букинистическом магазине на улице Качалова несколько тоненьких книг издательства Grove Press с пьесами Ионеско в английских переводах. Теперь я с интересом читаю, что Ионеско приобрел свое удивление миром, изучая английский по методике, предполагавшей прослушивание и запоминание целых предложений, понимание которых было отсроченным и постепенным. Возможно, ту же методику использует в Нежной мишени Жан Рошфор, практикующий профессию наемного убийцы, знаковую для Ионеско. Хотя последний может быть временами таким же абстрактным, как Беккетт, чьи театральные эксперименты никогда не вызывали интереса, у бикультурного Ионеско случаются моменты подлинной трансцендентности, благодаря упомянутому удивлению, от которого один шаг до преклонения. Беккетт только констатирует пустоту и абсурд мира, Ионеско готов признать за фасадом абсурда иные миры. Загадочным образом, ни от одной из этих книжек теперь не осталось следа, они исчезли из моей библиотеки, как подобает вестникам потустороннего.

Метки:

Один написал Учителя танцев, другой Учителя фехтования. Учителя танцев я смотрел в Театре Советской Армии в конце 80-х; впечатляющее здание выходит задами на туберкулезную больницу и отделено от ее глухого забора узким проездом, в те годы и днем-то почти пустынным; на высоком подиуме за толстыми колоннами можно было приватно заниматься чем угодно. Лопе якобы написал за свою жизнь около 1800 трехактных пьес; оплакивая нынешние нравы, мы жалуемся, что книга устаревает за год; но в Испании XVI века, очевидно, комедия жила не дольше мотылька. Почему та же эпоха не предъявляла столь же высоких требований к Шекспиру? Почему о Шекспире известно настолько меньше? О Лопе - с кем, когда, какое потомство в результате произведено на свет. На старости лет жизнь выкинула трюк из его собственного сюжетного арсенала: его любимую младшую дочь соблазнил, похитил и бросил негодяй с говорящей фамилией Тенорио ("донжуан"). В числе его главных литературных находок или достижений называют отказ от единства действия и переплетение двух сюжетных линий; по странному совпадению именно этот прием провально и бездарно использует Артуро Перес-Реверте в Клубе Дюма, романе, с которого для меня начался упадок литературы. Слом парадигмы травмировал сильнее, чем сейчас можно с легкостью представить: до того момента любая интригующая задумка, преодолевшая отбор издательской редактуры, гарантировала хотя бы некий минимальный профессионализм воплощения; положительный отзыв критика или даже рядового читателя что-то значил; на горсть недостатков обязан был приходиться хотя бы один искупающий фактор; или, попросту говоря, в частном случае, библиофильский роман о дьяволе и загадочном манускрипте не мог оказаться уж совсем никчемным; после Переса-Реверте стало возможным нести ахинею обо всем без исключения и восторжествовал дурной принцип литературной неопределенности, по которому книга была тем хуже, чем больше ее хвалили. Практически любой художественный текст становился фанфиком к другим (или ко всем) текстам.

Метки:

WC (106): Мария Башкирцева

Мария Башкирцева на полтора века опередила свое время. Сегодня она была бы видеоблоггершей и образцовой участницей реалити-шоу, нарциссичной, глупой, фригидной, завистливой силиконовой куклой. Ее псевдо-рефлексивный дневник является ненамеренной самопародией, но абсолютное большинство читателей всегда воспринимали его всерьез, как манифест "современной" и "самостоятельной" женщины. Уильям Стед, критикуя Башкирцеву, инстинктивно угадал, что она лишена души; Бернард Шоу, бросившийся с ним полемизировать, интерпретировал "душу" как эвфемизм для традиционной женственности, хуже которой ничего не мог представить. Стед был прав в еще более буквальном смысле, чем сам, вероятно, мог предположить (о другой эмансипе он пишет, что она пожрала каждого, кого поцеловала).

Метки:

WC (105): Николай Носов

В числе первых книг, прочитанных самостоятельно, наряду с Карлсоном и Доктором Айболитом. Характерная особенность детской литературы заключается в том, что автор должен а) так или иначе двигать вперед действие, и б) доставлять удовольствие; иначе его профнепригодность мгновенно станет очевидна. Он не может позволить себе никаких длинных метафорических описаний внешнего и внутреннего мира, потоков сознания, отвлеченных рассуждений, или той произвольной мысленной жевачки, которую любовно переминает в жмых текста зубастый мозг авангардиста. Вот почему, кстати, "рядовой читатель" всегда с непропорциональной и сентиментальной теплотой относится к книгам своего детства: потому что общественный прессинг с тех пор заставил его читать не ради удовольствия, либо пытаться извлекать удовольствие из пустой породы.

Метки:

WC (104): Владимир Даль

Часто возникают неожиданные параллели между соседями по датам. Даль, как Герхарди, был сыном экспата. Не вполне понятная история с его отцом, полиглотом, которого Екатерина пригласила в Россию стать придворным библиотекарем; по какой-то причине с библиотечным делом у него не сложилось, он уехал в Иену изучать медицину, но практиковать опять вернулся в Россию, причем к тому времени ему исполнилось только 28 лет. Якобы ключевым фактором для первоначального приглашения было владение ивритом; и тогда особенно занятно, что полвека спустя Николай поручил Владимиру изучить вопрос о кровавом навете. В начале 80-х мой дед подарил отцу красивое репринтное издание словаря в коричневых обложках с золотым тиснением. Читать этот словарь приятно, но я не уверен, можно ли согласиться с эпитетом "живой" в применении к языку Даля.

Метки:

WC (103): Уильям Герхарди

Если понятия бикультурности еще не существует, его нужно ввести. Или не нужно. Тем не менее, по отчасти понятным причинам, меня занимают авторы, чье творчество сформировано двумя разными культурами. Не все комбинации, кажется, одинаково плодотворны, но у России с Англией неплохой track record. Герхарди (произносивший свою фамилию иначе) родился в Петербурге и написал два из числа лучших русских романов 20-го века. Набоков не упоминает его, кажется, ни разу, но почти наверняка не избежал влияния, так же как Ивлин Во (acknowledged) и Эйкман (speculative): у последнего в Макете происхождение сказочной России кажется загадочным, пока не прочитаешь Герхарди. Как Набоков, Герхарди увлекался Данном и одолжил свой экземпляр Эксперимента со временем Джону Бойнтону Пристли; идея time plays была подсказана Данном и Воскресением. В конце 20-х годов имя Герхарди и названия его первых двух романов были у всех на языке. Его провал в безвестность оказался почти таким же стремительным и отчасти, вероятно, объяснялся материнским комплексом, отчасти подверженностью пагубным влияниям (Бивербрук, Хью Кингсмилл) (если это не одна и та же причина). Как Набоков, он любил женщину по имени Вера и написал ей в дарственном экземпляре одной из книг:

To Vera,
The loveliest woman of our era,
(a little in the style of Norma Shearer,
as difficult as de Valera)
Whose treacheries I was the bearer,
from William
(one-in-a-million).


Его последний роман должен был емко называться My Wife: A Study in Insanity, но редактор возразил, и Герхарди дал ему одно из самых прекрасных названий, когда-либо придуманных: My Wife's the Least of It. Он страстно мечтал об успехе, новом признании, и сам же саботировал все возможности; он поссорился с издателем, когда тот отказался поместить на обложку предложенный автором эндорсмент из Э. М. Форстера: "Сам я Герхарди не читал, но Грэм Грин уверяет меня, что он очень хорош." Он практически перестал писать в сорок с небольшим, хотя прожил еще столько же.

Метки:

Джеймс Поуп-Хенесси был убит двумя гомосексуалистами, которых пригласил к себе домой, возможно, с подачи третьего, который у него работал; они ошибочно предполагали, что он хранит дома недавно полученный задаток в 150.000 долларов (от американского издателя) за биографию Ноэля Кауарда. Сесил Битон дважды рассказывает в своих дневниках о том, как герцогу Виндзорскому сообщили, что Дж. П.-Х. пишет биографию Троллопа. В первой версии источником информации был сам Битон, и герцог якобы спросил: "Кто такой Троллоп?" Несколько лет спустя Битон забывает, и теперь собеседником герцога оказывается аноним, а герцог оборачивается к герцогине и говорит: "Прикинь, он пишет about a trollop!" Не такова ли вся мемуарная и биографическая литература. Отец Дж. П.-Х. умер в чине генерал-майора в 1942 году (за несколько дней до Капабланки) от удара, когда некий полковник разозлил его за чаем мнением о том, что "у русских плохие танки". Сын много лет жил с матерью и всеми силами старался полюбить женщин; когда леди Уна выразила недовольство тем, что он стал посещать психоаналитика, он спросил: "Дорогая моя, ты предпочитаешь, чтобы у меня никогда не вставал на женщин?" Очевидно, терапия не имела успеха. Он начинал примерным ребенком, пившим чай с Айви Комптон-Бернетт, обсуждавшей с его матерью греческие трагедии (леди Уна была знаменита тем, что не терпела бытовых разговоров). Но он катился по наклонной; в сети есть его жутковатая фотография со дня рождения Джеральда Гамильтона в 1968 году (по другую руку от именинника сидит Антония Фрейзер, крайний справа биограф лорда Бернерса Марк Эймори): у П.-Х. на ней нездоровое, износившееся лицо. Странно, но Битон в том же году предрек ему плохой конец, когда Поуп-Хенесси прикарманил его пятерку.

Метки:

Этот значимый для меня день не отмечен рождением значимых для меня авторов, но тем интереснее нащупать его тему. Эмиль Брагинский сконцентрировал в своих кинопьесах те аспекты советского мироощущения, по которым я ностальгирую (здесь можно добавить, что никто никогда не ностальгирует по политическому строю, только по миро- и самоощущению). В фильмах Брагинского комический абсурд, местами даже гротеск, управляет индивидуальными взаимодействиями на фоне базовой благожелательности мироздания. Подобное допущение сегодня кажется радикальным, но я бы не стал игнорировать его как достижение, потому что искусство традиционно уделяет гораздо больше внимания аду, чем раю. Роль Рязанова мне не хочется преуменьшать, но режиссер он, похоже, на удивление плохой (если судить по кадрированию, мизансцене, работе с пространством и прочим устаревшим критериям режиссерского мастерства). Во всяком случае, звучащий с экрана текст диалогов Брагинского мне казался более подлинным, чем что угодно в знакомой мне тогда письменной литературе. И на том мое знакомство с родной литературой практически закончилось, и на границе прекрасного нового мира стоял, как придорожная фигура Германубиса, Хосе Рауль Капабланка. Хотя по формальным критериям он годится в герои этих заметок, поскольку писал о шахматах, я прежде всего помню его как образ. Одним из первых романов, прочитанных мной по-английски (и первым на любом языке, в котором я увидел возможности языка и стиля), было Высокое окно Чандлера. Интересно, что словосочетание "высокое окно" казалось тогда невозможным по-русски, невыносимо резавшим слух, как в те же годы "большие часы". В финале романа главный герой встречает свое отражение в зеркале и произносит последнюю реплику: "Ты и Капабланка". Почему начала и финалы всегда так тяжело даются? Потому что, в отличие от всего остального текста, это лиминальные области, символически той же природы, что переходы между жизнью и смертью. Чандлер закончил книгу и отправил ее своему агенту 3 марта 1942 года. Капабланка умер 8 марта. Я не понял тогда в ранней юности (или позднем детстве) последней фразы и ломал над ней голову несколько лет. Все, что я узнал впоследствии о литературе и знаю сегодня, началось с нее.

Метки:

WC (100): Вячеслав Пьецух

Символично, что Пьецух попадает в эти записки под красивым круглым номером, потому что он кажется мне единственным великим русским писателем моего времени ("моего" - для простоты, чтобы не вдаваться в тонкости датирования периодов). Это очень пустынный пантеон, где эхо отскакивает от голых стен, не чета вавилонской библиотеке. Как положено великому писателю, он почти неизвестен. И как бы ни хотелось верить, что литературный гений - сам себе награда, большинство примеров подсказывают, что непризнанность - быстродействующий яд, от которого немногие обладают иммунитетом. У Пьецуха был мимолетный расцвет между концом 80-х, когда его начали активно публиковать, и первой половиной 90-х, когда он практически (по крайней мере, насколько я могу судить) остановился. В какой-то момент разные сборники перетасовывали между собой одно и то же содержание, выходили множественные эссе на одну и ту же тему (судьбы русской литературы и народа, отражение одного в другом), затем на протяжении долгого периода публикаций не было вовсе. Где-то как будто мне встречалась информация о том, что Пьецуха постигла традиционная русская напасть. Каким-то образом написанного накопилось на десять томов недавнего собрания сочинений, но есть ощущение, что и там мало добавлено к нескольким тонким книжечкам раннего периода. Российский гений, чтобы быть плодовитым, должен уезжать в более благоприятный климат. В чем, на мой взгляд, уникальность Пьецуха в наше время? Во-первых, он один из немногих соразмеряет русский литературный язык и русскую внелитературную жизнь, нащупывая точные ритмы того и другого, в разительном контрасте со всеобщей привычкой навязывать обоим собственную одышку ("каждый пишет, как он дышит" - это палка с одним острым и одним тупым концом). Здесь, кстати, наверняка одна из причин его отвергнутости: он слишком "литературен" для нынешнего биполярного читателя, который не желает знать никаких границ, в том числе вкусовых, стилистических, интеллектуальных. Во-вторых, Пьецух видит мифологическое в индивидуальном и индивидуальное в мифологическом (в противоположность русской одержимости "типическим"). В-третьих, ему инстинктивно чужда современная норма умозрительной априорности: его литература - это исследование жизни и текста в их взаимодействии и на глазах у читателя, а не отображение однажды усвоенной, заданной картины мира, как для абсолютного большинства его современников. Подлинный мастер, он в каждом тексте и каждом прочтении рождает мир заново.

Метки:

WC (99): Оберон Во

"Если мои дети вдруг умрут, - писал Ивлин Во жене, - приезжай в Лондон. Я скучаю по тебе ежечасно." Дети не умерли. "Без мозгов и мечтает об успехе в обществе," - характеризовал отец старшего сына в пять лет. И несколько позже: "Если не следить за ним внимательно, он будет курить и прикладываться к бутылке." Оберон побил рекорд своей школы по количеству сеансов порки за семестр; во время службы в армии он умудрился выпустить в себя шесть пулеметных зарядов и потерять в результате несколько внутренних органов. Он сделал карьеру в журналистике, где в ретроспективе его чувство юмора выглядит утомительно однообразным, словно он умел шутить на единственной ноте. Его романы много лучше и часто заставляют смеяться в голос; но он словно бы знал, что после отца они не имеют значения, - а пожалуй, у него и не было за душой никакого нуминозного опыта, чтобы в них вложить. Он забросил литературу за тридцать лет до ранней смерти.

Метки:

WC (98): Руперт Гулд

Руперт Гулд, часовщик-самоучка, реставрировал морские хронографы Харрисона и пережил как минимум четыре долгих периода клинической депрессии; первый почти на год оставил его прикованным к постели и лишенным речи. Он страдал иррациональными страхами и боялся, помимо прочего, революций и удара молнии (в его натальной карте неаспектированный Уран). Он был мягким человеком, одержимым в воображении садистическими картинами, рисовал в стиле Бердслея и участвовал в ритуализованных оргиях. Его жена, подав на развод, сослалась в исковом заявлении на его признание в онанизме, ради которого он уединялся в туалете с изображениями связанных женщин, а также на предложение связать ее саму для секса (Катрин Роб-Грийе не отказала бы). Поскольку исковое заявление было доступно публике, Гулд потерял в результате скандала дом, отцовские права и лучшего друга. Он прожил остаток жизни в бедности, вынужденный то и дело продавать по частям свои коллекции, в том числе коллекцию антикварных пишущих машинок. В 20-е годы он опубликовал две книги о паранормальных явлениях - Oddities и Enigmas - которые тут же стали библиографическими редкостями, пока не были переизданы в 60-е. По большей части его темы лучше охарактеризовать как исторические загадки. От более поздних компиляций подобного жанра они отличаются редкой способностью будоражить воображение, уникальным кругозором автора и даром старомодного рассказчика, эдвардианского джентльмена, собирающего заманчивые раритеты в сокровищнице своей библиотеки. Он был хроническим прокрастинатором, который за месяц написал для Oddities десяток эссе на самые экзотические темы, напичканных курьезными фактами и эксцентричными сносками из его фотографической памяти. Он планировал исследование об истории бисексуальности, Третий пол, которое занимает высокое место в моем wish-list'е несуществующих книг.

Метки:

Буфалино, любивший кино, джаз и шахматы, в какой-то момент своей жизни говорил, что "спасение только одно: книги, книги и книги". Его самый известный роман, Выдумки ночи, мог бы быть рассказом Борхеса: четверым приговоренным к смерти заговорщикам обещано помилование, если хотя бы один из них выдаст главаря заговора. Критик сравнивает прозу Буфалино с прозой Набокова; последний мне сейчас кажется скорее проблемой, чем спасением. Я взял с полки книгу, чтобы освежить в памяти неожиданный поворот сюжета в финале, и задумался, почему он одновременно логичен и провален; пришедший в голову ответ: из-за атеизма автора. Когда я закрывал книгу, на случайной странице мелькнула деталь, которой я тоже не помнил: прозвище, под которым известен загадочный руководитель заговора - "Бог-отец". Борхес, агностик, сократил бы историю до нескольких страниц и нащупал лучший финал. Я читал Выдумки ночи, вероятно, одновременно с тем, как писал Кота олигарха, но не задумывался о том, что действие очевидно происходит в Неаполе, который фигурировал в моей системе координат. Все знают, как итальянцы водят машину: Буфалино погиб в автомобильной аварии, только что закончив роман о жертве автомобильной аварии. Один из некрологов упоминает, что в свои семьдесят пять он уже не верил ни во что, "даже в книги".

Метки:

WC (96): Астрид Линдгрен

Наблюдая из нейтральной Швеции за "битвой двух гигантских ящеров", Астрид Линдгрен, ненавидевшая нацизм, находила его слегка предпочтительным по сравнению со сталинизмом и молилась о победе Германии. Когда Сталин в 1945 году потребовал от Швеции выдать прибалтийских беженцев, она написала, что "у русских достаточно людей, чтобы убивать своих и не импортировать новых отсюда". Она боялась вторжения России в Швецию и вместо этого сама завоевала Россию - интересный пример психологической защиты. Ее личная жизнь напоминала фильм Бергмана (сын, которого пришлось отдать на усыновление, рожденный от женатого мужчины; брак с другим мужчиной, бросившим ради нее семью, и т. п.)

Метки:

Latest Month

Июль 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by chasethestars