?

Log in

No account? Create an account

WC (110): Стефан Цвейг

В иные дни с трудом находится значимая фигура где-то на периферии моего литературного мира, но 28-е ноября предлагает добрый десяток не самых последних. Цвейг занимает в этом мире место одновременно колоссальное и ничтожное. Колоссальное - как фактор эмоционального развития: в позднем детстве его влияние пролегло настолько глубоко и широко, что теперь невозможно его выделить из целостного эмоционального склада, тем более невозможно в ретроспективе оценить Цвейга как писателя. Возвращаться же к подобного рода авторам обычно нет стимула: Цвейг кажется таким же выжатым без остатка, каким был я сам после Нетерпения сердца. Наверняка это ошибка, и сегодня он совсем не тот, кем был вчера. Но символически он сам законсервировал себя своим самоубийством, уклонился от естественного и подлинного финала: тот случай, когда неверно поставленный знак препинания переворачивает с ног на голову весь текст. В последние годы, бежав от одной авторитарной диктатуры в другую, он распродал свои коллекции книг и рукописей, сохранив только ноты. Кто-то из друзей сказал, чтобы если бы каждый день у кромки джунглей, где он поселился в Петрополисе, ему играл камерный оркестр, Цвейг нашел бы силы жить дальше. Почему он не остался в США? Самый общительный, контактный и отзывчивый из писателей, он, похоже, так устал от своей востребованности, что захотел остаться в недосягаемом одиночестве. Мне кажется более вероятным, что он не выдержал именно встречи с собой, а не крушения цивилизации.

Метки:

WC (109): Пауль Леппин

Леппин был другом Майринка и старшим современником Кафки, но в отличие от этих двоих успел побывать в гестапо. Путь Северина во тьму лежит где-то между Кафкой и Достоевским, сном и психопатологией. Насколько можно судить по превосходно звучащему английскому переводу, автору мало равных в описании эротических состояний, в которых он нащупывает тонкие, узнаваемые нюансы без необходимости прибегать к эвфемизму, анатомии, цветистой метафоре, и без самодовольной оглядки на собственную дерзость. Только несколько истеричный - хочется сказать, русский - финал не позволяет записать книгу в шедевры. Я прочел ее в Вене, и город с книгой сформировали неразрывную чувственную ассоциацию; их перекличка обусловлена не темой, а общим ритмом лихорадочной темной прозы и скрытного города с обманчиво конфетным флером и затаенным мраком в душе.

Метки:

WC (108): Эжен Ионеско

В начале 90-х, в короткий пост-набоковский, пост-борхезианский период увлечения постмодернизмом, я купил в букинистическом магазине на улице Качалова несколько тоненьких книг издательства Grove Press с пьесами Ионеско в английских переводах. Теперь я с интересом читаю, что Ионеско приобрел свое удивление миром, изучая английский по методике, предполагавшей прослушивание и запоминание целых предложений, понимание которых было отсроченным и постепенным. Возможно, ту же методику использует в Нежной мишени Жан Рошфор, практикующий профессию наемного убийцы, знаковую для Ионеско. Хотя последний может быть временами таким же абстрактным, как Беккетт, чьи театральные эксперименты никогда не вызывали интереса, у бикультурного Ионеско случаются моменты подлинной трансцендентности, благодаря упомянутому удивлению, от которого один шаг до преклонения. Беккетт только констатирует пустоту и абсурд мира, Ионеско готов признать за фасадом абсурда иные миры. Загадочным образом, ни от одной из этих книжек теперь не осталось следа, они исчезли из моей библиотеки, как подобает вестникам потустороннего.

Метки:

Один написал Учителя танцев, другой Учителя фехтования. Учителя танцев я смотрел в Театре Советской Армии в конце 80-х; впечатляющее здание выходит задами на туберкулезную больницу и отделено от ее глухого забора узким проездом, в те годы и днем-то почти пустынным; на высоком подиуме за толстыми колоннами можно было приватно заниматься чем угодно. Лопе якобы написал за свою жизнь около 1800 трехактных пьес; оплакивая нынешние нравы, мы жалуемся, что книга устаревает за год; но в Испании XVI века, очевидно, комедия жила не дольше мотылька. Почему та же эпоха не предъявляла столь же высоких требований к Шекспиру? Почему о Шекспире известно настолько меньше? О Лопе - с кем, когда, какое потомство в результате произведено на свет. На старости лет жизнь выкинула трюк из его собственного сюжетного арсенала: его любимую младшую дочь соблазнил, похитил и бросил негодяй с говорящей фамилией Тенорио ("донжуан"). В числе его главных литературных находок или достижений называют отказ от единства действия и переплетение двух сюжетных линий; по странному совпадению именно этот прием провально и бездарно использует Артуро Перес-Реверте в Клубе Дюма, романе, с которого для меня начался упадок литературы. Слом парадигмы травмировал сильнее, чем сейчас можно с легкостью представить: до того момента любая интригующая задумка, преодолевшая отбор издательской редактуры, гарантировала хотя бы некий минимальный профессионализм воплощения; положительный отзыв критика или даже рядового читателя что-то значил; на горсть недостатков обязан был приходиться хотя бы один искупающий фактор; или, попросту говоря, в частном случае, библиофильский роман о дьяволе и загадочном манускрипте не мог оказаться уж совсем никчемным; после Переса-Реверте стало возможным нести ахинею обо всем без исключения и восторжествовал дурной принцип литературной неопределенности, по которому книга была тем хуже, чем больше ее хвалили. Практически любой художественный текст становился фанфиком к другим (или ко всем) текстам.

Метки:

WC (106): Мария Башкирцева

Мария Башкирцева на полтора века опередила свое время. Сегодня она была бы видеоблоггершей и образцовой участницей реалити-шоу, нарциссичной, глупой, фригидной, завистливой силиконовой куклой. Ее псевдо-рефлексивный дневник является ненамеренной самопародией, но абсолютное большинство читателей всегда воспринимали его всерьез, как манифест "современной" и "самостоятельной" женщины. Уильям Стед, критикуя Башкирцеву, инстинктивно угадал, что она лишена души; Бернард Шоу, бросившийся с ним полемизировать, интерпретировал "душу" как эвфемизм для традиционной женственности, хуже которой ничего не мог представить. Стед был прав в еще более буквальном смысле, чем сам, вероятно, мог предположить (о другой эмансипе он пишет, что она пожрала каждого, кого поцеловала).

Метки:

WC (105): Николай Носов

В числе первых книг, прочитанных самостоятельно, наряду с Карлсоном и Доктором Айболитом. Характерная особенность детской литературы заключается в том, что автор должен а) так или иначе двигать вперед действие, и б) доставлять удовольствие; иначе его профнепригодность мгновенно станет очевидна. Он не может позволить себе никаких длинных метафорических описаний внешнего и внутреннего мира, потоков сознания, отвлеченных рассуждений, или той произвольной мысленной жевачки, которую любовно переминает в жмых текста зубастый мозг авангардиста. Вот почему, кстати, "рядовой читатель" всегда с непропорциональной и сентиментальной теплотой относится к книгам своего детства: потому что общественный прессинг с тех пор заставил его читать не ради удовольствия, либо пытаться извлекать удовольствие из пустой породы.

Метки:

WC (104): Владимир Даль

Часто возникают неожиданные параллели между соседями по датам. Даль, как Герхарди, был сыном экспата. Не вполне понятная история с его отцом, полиглотом, которого Екатерина пригласила в Россию стать придворным библиотекарем; по какой-то причине с библиотечным делом у него не сложилось, он уехал в Иену изучать медицину, но практиковать опять вернулся в Россию, причем к тому времени ему исполнилось только 28 лет. Якобы ключевым фактором для первоначального приглашения было владение ивритом; и тогда особенно занятно, что полвека спустя Николай поручил Владимиру изучить вопрос о кровавом навете. В начале 80-х мой дед подарил отцу красивое репринтное издание словаря в коричневых обложках с золотым тиснением. Читать этот словарь приятно, но я не уверен, можно ли согласиться с эпитетом "живой" в применении к языку Даля.

Метки:

WC (103): Уильям Герхарди

Если понятия бикультурности еще не существует, его нужно ввести. Или не нужно. Тем не менее, по отчасти понятным причинам, меня занимают авторы, чье творчество сформировано двумя разными культурами. Не все комбинации, кажется, одинаково плодотворны, но у России с Англией неплохой track record. Герхарди (произносивший свою фамилию иначе) родился в Петербурге и написал два из числа лучших русских романов 20-го века. Набоков не упоминает его, кажется, ни разу, но почти наверняка не избежал влияния, так же как Ивлин Во (acknowledged) и Эйкман (speculative): у последнего в Макете происхождение сказочной России кажется загадочным, пока не прочитаешь Герхарди. Как Набоков, Герхарди увлекался Данном и одолжил свой экземпляр Эксперимента со временем Джону Бойнтону Пристли; идея time plays была подсказана Данном и Воскресением. В конце 20-х годов имя Герхарди и названия его первых двух романов были у всех на языке. Его провал в безвестность оказался почти таким же стремительным и отчасти, вероятно, объяснялся материнским комплексом, отчасти подверженностью пагубным влияниям (Бивербрук, Хью Кингсмилл) (если это не одна и та же причина). Как Набоков, он любил женщину по имени Вера и написал ей в дарственном экземпляре одной из книг:

To Vera,
The loveliest woman of our era,
(a little in the style of Norma Shearer,
as difficult as de Valera)
Whose treacheries I was the bearer,
from William
(one-in-a-million).


Его последний роман должен был емко называться My Wife: A Study in Insanity, но редактор возразил, и Герхарди дал ему одно из самых прекрасных названий, когда-либо придуманных: My Wife's the Least of It. Он страстно мечтал об успехе, новом признании, и сам же саботировал все возможности; он поссорился с издателем, когда тот отказался поместить на обложку предложенный автором эндорсмент из Э. М. Форстера: "Сам я Герхарди не читал, но Грэм Грин уверяет меня, что он очень хорош." Он практически перестал писать в сорок с небольшим, хотя прожил еще столько же.

Метки:

Джеймс Поуп-Хенесси был убит двумя гомосексуалистами, которых пригласил к себе домой, возможно, с подачи третьего, который у него работал; они ошибочно предполагали, что он хранит дома недавно полученный задаток в 150.000 долларов (от американского издателя) за биографию Ноэля Кауарда. Сесил Битон дважды рассказывает в своих дневниках о том, как герцогу Виндзорскому сообщили, что Дж. П.-Х. пишет биографию Троллопа. В первой версии источником информации был сам Битон, и герцог якобы спросил: "Кто такой Троллоп?" Несколько лет спустя Битон забывает, и теперь собеседником герцога оказывается аноним, а герцог оборачивается к герцогине и говорит: "Прикинь, он пишет about a trollop!" Не такова ли вся мемуарная и биографическая литература. Отец Дж. П.-Х. умер в чине генерал-майора в 1942 году (за несколько дней до Капабланки) от удара, когда некий полковник разозлил его за чаем мнением о том, что "у русских плохие танки". Сын много лет жил с матерью и всеми силами старался полюбить женщин; когда леди Уна выразила недовольство тем, что он стал посещать психоаналитика, он спросил: "Дорогая моя, ты предпочитаешь, чтобы у меня никогда не вставал на женщин?" Очевидно, терапия не имела успеха. Он начинал примерным ребенком, пившим чай с Айви Комптон-Бернетт, обсуждавшей с его матерью греческие трагедии (леди Уна была знаменита тем, что не терпела бытовых разговоров). Но он катился по наклонной; в сети есть его жутковатая фотография со дня рождения Джеральда Гамильтона в 1968 году (по другую руку от именинника сидит Антония Фрейзер, крайний справа биограф лорда Бернерса Марк Эймори): у П.-Х. на ней нездоровое, износившееся лицо. Странно, но Битон в том же году предрек ему плохой конец, когда Поуп-Хенесси прикарманил его пятерку.

Метки:

Этот значимый для меня день не отмечен рождением значимых для меня авторов, но тем интереснее нащупать его тему. Эмиль Брагинский сконцентрировал в своих кинопьесах те аспекты советского мироощущения, по которым я ностальгирую (здесь можно добавить, что никто никогда не ностальгирует по политическому строю, только по миро- и самоощущению). В фильмах Брагинского комический абсурд, местами даже гротеск, управляет индивидуальными взаимодействиями на фоне базовой благожелательности мироздания. Подобное допущение сегодня кажется радикальным, но я бы не стал игнорировать его как достижение, потому что искусство традиционно уделяет гораздо больше внимания аду, чем раю. Роль Рязанова мне не хочется преуменьшать, но режиссер он, похоже, на удивление плохой (если судить по кадрированию, мизансцене, работе с пространством и прочим устаревшим критериям режиссерского мастерства). Во всяком случае, звучащий с экрана текст диалогов Брагинского мне казался более подлинным, чем что угодно в знакомой мне тогда письменной литературе. И на том мое знакомство с родной литературой практически закончилось, и на границе прекрасного нового мира стоял, как придорожная фигура Германубиса, Хосе Рауль Капабланка. Хотя по формальным критериям он годится в герои этих заметок, поскольку писал о шахматах, я прежде всего помню его как образ. Одним из первых романов, прочитанных мной по-английски (и первым на любом языке, в котором я увидел возможности языка и стиля), было Высокое окно Чандлера. Интересно, что словосочетание "высокое окно" казалось тогда невозможным по-русски, невыносимо резавшим слух, как в те же годы "большие часы". В финале романа главный герой встречает свое отражение в зеркале и произносит последнюю реплику: "Ты и Капабланка". Почему начала и финалы всегда так тяжело даются? Потому что, в отличие от всего остального текста, это лиминальные области, символически той же природы, что переходы между жизнью и смертью. Чандлер закончил книгу и отправил ее своему агенту 3 марта 1942 года. Капабланка умер 8 марта. Я не понял тогда в ранней юности (или позднем детстве) последней фразы и ломал над ней голову несколько лет. Все, что я узнал впоследствии о литературе и знаю сегодня, началось с нее.

Метки:

WC (100): Вячеслав Пьецух

Символично, что Пьецух попадает в эти записки под красивым круглым номером, потому что он кажется мне единственным великим русским писателем моего времени ("моего" - для простоты, чтобы не вдаваться в тонкости датирования периодов). Это очень пустынный пантеон, где эхо отскакивает от голых стен, не чета вавилонской библиотеке. Как положено великому писателю, он почти неизвестен. И как бы ни хотелось верить, что литературный гений - сам себе награда, большинство примеров подсказывают, что непризнанность - быстродействующий яд, от которого немногие обладают иммунитетом. У Пьецуха был мимолетный расцвет между концом 80-х, когда его начали активно публиковать, и первой половиной 90-х, когда он практически (по крайней мере, насколько я могу судить) остановился. В какой-то момент разные сборники перетасовывали между собой одно и то же содержание, выходили множественные эссе на одну и ту же тему (судьбы русской литературы и народа, отражение одного в другом), затем на протяжении долгого периода публикаций не было вовсе. Где-то как будто мне встречалась информация о том, что Пьецуха постигла традиционная русская напасть. Каким-то образом написанного накопилось на десять томов недавнего собрания сочинений, но есть ощущение, что и там мало добавлено к нескольким тонким книжечкам раннего периода. Российский гений, чтобы быть плодовитым, должен уезжать в более благоприятный климат. В чем, на мой взгляд, уникальность Пьецуха в наше время? Во-первых, он один из немногих соразмеряет русский литературный язык и русскую внелитературную жизнь, нащупывая точные ритмы того и другого, в разительном контрасте со всеобщей привычкой навязывать обоим собственную одышку ("каждый пишет, как он дышит" - это палка с одним острым и одним тупым концом). Здесь, кстати, наверняка одна из причин его отвергнутости: он слишком "литературен" для нынешнего биполярного читателя, который не желает знать никаких границ, в том числе вкусовых, стилистических, интеллектуальных. Во-вторых, Пьецух видит мифологическое в индивидуальном и индивидуальное в мифологическом (в противоположность русской одержимости "типическим"). В-третьих, ему инстинктивно чужда современная норма умозрительной априорности: его литература - это исследование жизни и текста в их взаимодействии и на глазах у читателя, а не отображение однажды усвоенной, заданной картины мира, как для абсолютного большинства его современников. Подлинный мастер, он в каждом тексте и каждом прочтении рождает мир заново.

Метки:

WC (99): Оберон Во

"Если мои дети вдруг умрут, - писал Ивлин Во жене, - приезжай в Лондон. Я скучаю по тебе ежечасно." Дети не умерли. "Без мозгов и мечтает об успехе в обществе," - характеризовал отец старшего сына в пять лет. И несколько позже: "Если не следить за ним внимательно, он будет курить и прикладываться к бутылке." Оберон побил рекорд своей школы по количеству сеансов порки за семестр; во время службы в армии он умудрился выпустить в себя шесть пулеметных зарядов и потерять в результате несколько внутренних органов. Он сделал карьеру в журналистике, где в ретроспективе его чувство юмора выглядит утомительно однообразным, словно он умел шутить на единственной ноте. Его романы много лучше и часто заставляют смеяться в голос; но он словно бы знал, что после отца они не имеют значения, - а пожалуй, у него и не было за душой никакого нуминозного опыта, чтобы в них вложить. Он забросил литературу за тридцать лет до ранней смерти.

Метки:

WC (98): Руперт Гулд

Руперт Гулд, часовщик-самоучка, реставрировал морские хронографы Харрисона и пережил как минимум четыре долгих периода клинической депрессии; первый почти на год оставил его прикованным к постели и лишенным речи. Он страдал иррациональными страхами и боялся, помимо прочего, революций и удара молнии (в его натальной карте неаспектированный Уран). Он был мягким человеком, одержимым в воображении садистическими картинами, рисовал в стиле Бердслея и участвовал в ритуализованных оргиях. Его жена, подав на развод, сослалась в исковом заявлении на его признание в онанизме, ради которого он уединялся в туалете с изображениями связанных женщин, а также на предложение связать ее саму для секса (Катрин Роб-Грийе не отказала бы). Поскольку исковое заявление было доступно публике, Гулд потерял в результате скандала дом, отцовские права и лучшего друга. Он прожил остаток жизни в бедности, вынужденный то и дело продавать по частям свои коллекции, в том числе коллекцию антикварных пишущих машинок. В 20-е годы он опубликовал две книги о паранормальных явлениях - Oddities и Enigmas - которые тут же стали библиографическими редкостями, пока не были переизданы в 60-е. По большей части его темы лучше охарактеризовать как исторические загадки. От более поздних компиляций подобного жанра они отличаются редкой способностью будоражить воображение, уникальным кругозором автора и даром старомодного рассказчика, эдвардианского джентльмена, собирающего заманчивые раритеты в сокровищнице своей библиотеки. Он был хроническим прокрастинатором, который за месяц написал для Oddities десяток эссе на самые экзотические темы, напичканных курьезными фактами и эксцентричными сносками из его фотографической памяти. Он планировал исследование об истории бисексуальности, Третий пол, которое занимает высокое место в моем wish-list'е несуществующих книг.

Метки:

Буфалино, любивший кино, джаз и шахматы, в какой-то момент своей жизни говорил, что "спасение только одно: книги, книги и книги". Его самый известный роман, Выдумки ночи, мог бы быть рассказом Борхеса: четверым приговоренным к смерти заговорщикам обещано помилование, если хотя бы один из них выдаст главаря заговора. Критик сравнивает прозу Буфалино с прозой Набокова; последний мне сейчас кажется скорее проблемой, чем спасением. Я взял с полки книгу, чтобы освежить в памяти неожиданный поворот сюжета в финале, и задумался, почему он одновременно логичен и провален; пришедший в голову ответ: из-за атеизма автора. Когда я закрывал книгу, на случайной странице мелькнула деталь, которой я тоже не помнил: прозвище, под которым известен загадочный руководитель заговора - "Бог-отец". Борхес, агностик, сократил бы историю до нескольких страниц и нащупал лучший финал. Я читал Выдумки ночи, вероятно, одновременно с тем, как писал Кота олигарха, но не задумывался о том, что действие очевидно происходит в Неаполе, который фигурировал в моей системе координат. Все знают, как итальянцы водят машину: Буфалино погиб в автомобильной аварии, только что закончив роман о жертве автомобильной аварии. Один из некрологов упоминает, что в свои семьдесят пять он уже не верил ни во что, "даже в книги".

Метки:

WC (96): Астрид Линдгрен

Наблюдая из нейтральной Швеции за "битвой двух гигантских ящеров", Астрид Линдгрен, ненавидевшая нацизм, находила его слегка предпочтительным по сравнению со сталинизмом и молилась о победе Германии. Когда Сталин в 1945 году потребовал от Швеции выдать прибалтийских беженцев, она написала, что "у русских достаточно людей, чтобы убивать своих и не импортировать новых отсюда". Она боялась вторжения России в Швецию и вместо этого сама завоевала Россию - интересный пример психологической защиты. Ее личная жизнь напоминала фильм Бергмана (сын, которого пришлось отдать на усыновление, рожденный от женатого мужчины; брак с другим мужчиной, бросившим ради нее семью, и т. п.)

Метки:

WC (95): Джон Спэрроу

Не так давно я купил книгу с дарственной надписью некоему Джону Спэрроу. Обычно обладателей таких простых имен невозможно с уверенностью вычислить. Но здесь фигура автора почти наверняка указывает, что это довольно известный Джон Спэрроу, барристер, библиофил и с 1952 года - ректор (warden) оксфордского колледжа All Souls. А больше всего он известен тем, что в 1962 году написал статью для журнала Encounter о знаменитом судебном процессе по делу Любовника леди Четтерли, романа, издатель которого был обвинен в нарушении закона о "непристойных публикациях" (Obscene Publications Act). Как известно, присяжные приняли решение в пользу обвиняемого (издательства Penguin Books), что стало чуть ли не главной вехой на пути к либерализации норм допустимого в литературе и искусстве. Джон Спэрроу в статье с интригующим подзаголовком Нераскрытый элемент дела доказывает (действительно доказывает, с юридической аргументацией), что главная непристойность, заключенная в романе Лоренса, осталась на процессе незамечена обвинением и скрыта защитой. А именно тот факт, что Лоренс в слегка завуалированной форме поощряет и "воспевает" содомию - преступление, каравшееся в Англии (даже в 1962 году) тюремным сроком вплоть до пожизненного, независимо от того, было оно совершено с мужчиной или женщиной. Как читатель и библиофил, Спэрроу сообщает, что находит роман "крайне предосудительным" (extremely distasteful); как юрист, он приходит к выводу, что королевскому прокурору было бы лучше выдвинуть обвинение против романа в рамках общего права, а не отдельного акта. В этом случае у издателя не было бы лазейки в виде возможности доказать "художественную ценность" текста. Если бы прокурор показал, что роман оскорбляет общественную нравственность (что Спэрроу считает доказанным), этого было бы достаточно для решения присяжных в пользу обвинения, и результат процесса был бы совершенно иным. Причина же, по которой этого не произошло, заключается просто-напросто в том, что в Office of Public Prosecutions невнимательно читали роман и не вникли как следует, что именно делал егерь Меллорс с бедной (счастливой, на самом деле, по тексту) Констанцией.

Метки:

WC (94): Ролан Барт

Барта впервые издали на русском, когда я был студентом; сборник разлетался из магазина "Прогресс" рядом с институтом, как горячие пирожки. То был последний, вероятно, год - 1989 - когда академическая книга еще могла вызвать ажиотаж. Тогда мне казалось, что меня интересуют теории языка, но не помню, чтобы книгу я в итоге прочитал. Полемика Барта с традиционной критикой - это полемика Патера с Раскиным или Тургенева с Достоевским. Его мысли часто были здравыми - о бесцветном языке, о смерти автора. "Ничто здесь не дается без метафоры, ибо читателя нужно в поте лица убеждать, что книга хорошо написана", - это единственное, что российская макулатура усвоила из мирового опыта. Как большинству французских мыслителей, Барту чужды только идеи синтеза и трансцендентности. Продолжая тему символичных смертей: его сбил фургон, принадлежавший прачечной; наверняка с грязным бельем. На дорогах гибнет больше литераторов, чем от цирроза печени. Того же Камю он приводил как позитивный пример "прозрачной формы речи".

Метки:

WC (93): Достоевский

Достоевский отправился в Сибирь политзаключенным и пал жертвой стокгольмского синдрома. К концу жизни любвеобилие между ним и царской семьей достигло апофеоза. Им зачитывались великие князья Константин и Сергей; ему организовали полуофициально государственные похороны, каких не было ни у одного русского писателя, включая Толстого (русская Википедия, как, без сомнения, многие другие русские источники, о том умалчивают; Анненков зато пишет, что завистливая душа Достоевского осталась бы довольна). Сергей, его вдова и трое детей Константина станут жертвами бесов (первого убьет террорист, остальных закидают гранатами в шахте). За анти-бесовщину Сталин фактически запретит Достоевского, а между тем, как обычно, они две стороны одной медали. Достоевский, писатель для России не вполне типичный, чуть ли не в одиночку запустил в оборот миф о русской литературной исключительности. Его речь о Пушкине в 1880 году сопровождалась, судя по описаниям очевидцев, сценами массового психоза в эпическом масштабе - редкий случай, когда писатель оказывается одновременно катализатором и триумфальным бенефициаром общественных настроений. Накануне Тургенев произносит свою речь и садится в лужу: он подчеркнуто уходит от ответа на вопрос, является ли Пушкин национальным поэтом, называет лучшими русскими качествами "прямодушную правду, отсутствие лжи и фразы, простоту, откровенность и честность ощущений". Не такой видела себя аудитория! Вовсе уж отрываясь от требований времени, Тургенев ляпает, что "выставлять лозунг народности в художестве, поэзии, литературе свойственно только племенам слабым, еще не созревшим или же находящимся в порабощенном, угнетенном состоянии". Конфуз! Достоевский, который к концу жизни полюбил публично читать пушкинского Пророка (только что пальцем не тыкая себя в грудь), отвечает речью, лишь отчасти направленной в пику Тургеневу (на которого за несколько дней до того писал фактически донос другу Победоносцеву, тому самому, с совиными крылами и стеклянным взглядом колдуна). Из поэта свободы для Тургенева, Пушкин становится у Достоевского поэтом-охранителем, воплощением трех добродетелей православия, самодержавия и народности. Как филолог, Достоевский ничтожен и делает гротескные заявления о мнимых достоинствах Пушкина в сравнении со слабостями, например, Шекспира (которого триумфатор знал по переводам). Вся речь зловеще перекликается с идеологией нашего нынешнего колдуна со стеклянным взглядом, и если бы тому, например, захотелось интеллектуально обосновать свою политику, дальше речи Достоевского о Пушкине ходить не пришлось бы. В двух словах, как говорил до того самопровозглашенный пророк виконту Вогюэ, "в нас есть гений всех народов и сверх того еще русский гений; потому мы вас понять можем, а вам нас не постичь". Вогюэ тогда от себя прокомментировал: "любопытный образчик русского юродивого, считающего себя глубже всей Европы оттого, что более смутен. Смесь медведя и ежа; самообольщение, позволяющее предвидеть, до каких пределов дойдет славянская мысль в ее ближайшем большом движении". Это говорит славянофил, пропагандист русской литературы на Западе; но не его молитвами Достоевский и на Западе восторжествовал в итоге над Тургеневым, так что в начале следующего века именитые поклонники типа Андре Жида и Арнольда Беннетта уже могли обсуждать "функции романа" на примере романов, которые Генри Джеймс назвал жидкими пудингами. А "славянская мысль", между тем, завершила полный виток, не обнаружив ничего нового, кроме априорно очевидного вывода, что у тьмы всегда один исток, будь то личная тьма Достоевского или тьма его бесов. Тургенев и Толстой полагали, между прочим, что педофильская исповедь Ставрогина (исключенная из ранних публикаций) основана на личном опыте автора. Существует история о том, как Достоевский явился однажды к Тургеневу в соплях и начал рассказывать, как за пятьсот рублей купил ночь с двенадцатилетней девочкой. Тургенев велел слугам выставить великого народника за дверь. Одумавшись на следующий день, Достоевский прислал сообщить, что всю коллизию выдумал, чтобы "развлечь" Тургенева. Когда после речи о Пушкине Федора Михалыча с венком на шее толпой выносили из зала на руках - не сумевшие пробиться к телу бросали в воздух шляпы или бились в истерике в проходах - Тургенев ужасался "лживой проповеди", вспоминая, вероятно, как год назад Достоевский устроил скандал на званом ужине, закричав ему "Каков твой идеал? Говори!" - и как он ничего не смог ответить ("только наклонял голову и разводил руками"). Вернувшись в Париж (писал Стасов) "с досадой, и злобой, и даже криком рассказывал у меня в гостях, как все тогда словно с ума сошли, придя в восхищение от нелепостей и безобразий, наговоренных Достоевским в речи, как все, точно пьяные или наевшиеся дурмана, чуть не на стену лезли от открытых Достоевским русского «всечеловека» Алеко и русской «всеженщины» Татьяны, и плакали, и рыдали, и обнимались, словно в Пасху или радостное какое-то торжество, чокаясь яичками или поднося друг другу букеты. Вот это все я тут с досадой и рассказывал Толстому — он крепко морщился." Если Достоевский лгал, то интересно, может быть, что полгода спустя умер от крови, хлынувшей горлом; если Тургенев был бесхребетен, то интересно, что умер тоже вскоре и раньше срока от рака позвоночника.

Метки:

WC (92): Патриция Уэнтворт

Благодаря ее плодовитости, книги Патриции Уэнтворт часто встречались в букинистических магазинах моей юности; окидывая прилавок первым беглым взглядом, я иногда принимал ее за Патрицию Хайсмит и радостно вздрагивал. По причине той же плодовитости, она была одной из главных пострадавших от фальшивых изданий Агаты Кристи в России в начале 90-х, когда перу последней ради легко продаваемого бренда приписывались сотни томов чужого авторства.

Метки:

WC (91): Ф. М. Хаббард

Хаббард начал писать стихи вскоре после своего тринадцатого дня рождения, когда учился в Элизабет-Колледже, основанном при первой Елизавете (первым директором был один из переводчиков Библии короля Якова). Дебютное стихотворение, "Песня Кобо", было утеряно, но следующие четыре, сочиненные за 20 минут в порыве энтузиазма, Хаббард записал в линованную тетрадь с тисненым гербом школы на твердой темно-красной обложке. Эту тетрадь он вел до лета 1929 года; она начинается со стихов о природе, в основном в минорной тональности, преимущественно о смене дня и ночи, с ключевыми мотивами рассветов и сумерек, из которых постепенно вырастает тема расставаний. Чем дальше, тем больше в тетради фигурирует Луна, расставания оборачиваются бегством, всплывают отсылки к античной поэзии и драме, которые Хаббард параллельно изучал в школе. Иногда стихи перемежаются короткими комментариями ('school worry again'); некоторые зашифрованы. Тетрадь заканчивается стихотворениями о двух женских образах, The Lady of Divette и The Lady of St Peter Port:

You stirred a pain within me, very deep.
- Although your eyes and lips were very fair,
And made a sweetness in the evening air
That lulled my stricken senses into sleep.


Между последней строфой и публикацией первого романа пройдет больше тридцати лет, заполненных учебой в Оксфорде, работой в Индии, офисной рутиной, литературной журналистикой и более удачными стихами. А между тем все его будущее творчество вырастет в каком-то смысле из этого четверостишия. Встреча с женской фигурой, двойственной или пробуждающей двойственность героя, лежит в основе почти всех его сюжетов; из этого начального хода и лейтмотива скрытых сил природы Хаббард создал собственный литературный мир, такой же уникальный для жанра триллера, как рассказы Эйкмана - для ghost story (их роднит также глубокий пессимизм и интерес к подсознанию). Хаббард никогда не планировал своих сюжетов заранее, а начинал с группы из двух-трех персонажей в ярко индивидуальном, атмосферном ландшафте, и ждал, пока динамика их отношений сама выстроит развитие коллизии; в результате ход его повествования напоминает опасное тление нескольких фитилей между пороховыми бочками. Взрыв почти неизменно происходит не там, где ожидает читатель; в литературе нет сильнее наэлектризованных сцен, чем эти хаббардовские вспышки насилия. То, что он писал при таком подходе почти начисто, объясняется отчасти достоинствами классического образования, но также резонирует с качествами его героев - представителей того класса, на котором держалась империя, рефлексирующих людей действия (редкого сословия в литературе): "даже когда они сходят с рельсов, они остаются людьми, с которыми приходится считаться", как формулировал Энтони Квинтон, один из представителей того же класса; неслучайно другим влиятельным поклонником и издателем Хаббарда был Гарольд Макмиллан. Я знаю о ранних истоках его творчества, потому что школьная тетрадь со стихами лежит передо мной на столе.

Метки:

Latest Month

Ноябрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by chasethestars