Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

webster

Elective affinities (50)

Сел вчера смотреть The Shuttered Room (1967) и очень удивился: по какой-то причине всегда был уверен, что он снят по The Turret Room Шарлотты Армстронг. Бог знает почему. Оказалось, что это лавкрафтианская чешуя. Также оказалось, что Сэм Пекинпа в деталях позаимствовал из этого фильма для Соломенных псов (1971) всю линию с сексуально неудовлетворенными реднеками, угрожающими молодой новобрачной (Кэрол Линли вызывающе обнажает грудь перед Оливером Ридом). Линии этой нет ни в том, ни в другом первоисточнике, и придумали ее, судя по именам, два русских по происхождению сценариста. Возможно, они знали Бездну (1901) Андреева - возможно даже по хичкоковской антологии Stories They Wouldn't Let Me Do on TV (1957). Во всяком случае, они наверняка знали Святилище (1931) Фолкнера, которое в том же 1971-м отозвалось в Банде Гриссомов, а в 2007-м, раз уж помянули русский след, срикошетило в Грузе 200 Балабанова. Интересно, что в американской традиции угрозой, опасностью (в случае Лавкрафта - хтоническим вселенским злом) является секс как таковой (в Моби Дике - yes, dick, - герои охотятся на кашалота, sperm whale; у Фолкнера святилище - эвфемизм пояснять не нужно - взламывается безопасным фаллическим суррогатом); в английской секс является только инструментом (The Shuttered Room не случайно снят в Англии), угроза же заключается в нарушении границ (семьи, дома, но по сути и в первую очередь - социального класса). Символико-астрологический подтекст тоже понятен.
monkey

Elective affinities (47)

В финале фильма 23 Paces to Baker Street (1956) Collapse ). Этого твиста нет в первоисточнике Филипа МакДональда (1938); трудно сомневаться, что он подсказан сценаристу Найджелу Болчину романом Агаты Кристи Why Didn't They Ask Evans (1934), основанном на том же твисте, и что фамилия сохранена в качестве оммажа. Фильм очевидно обыгрывает Окно во двор (1954) Хичкока по рассказу Корнелла Вулрича (1942), делая главного героя незрячим по аналогии с обездвиженным Джеймсом Стюартом и гипертрофируя не одно чувство, как у Хичкока (зрение), а сразу два - слух и обоняние. В финальной схватке с убийцей герой использует свет ровно противоположно тому, как это делал Стюарт. Мотив слепоты, а также изящный твист с Collapse ) опять же отсутствуют в первоисточнике. Режиссер отдает главную женскую роль Вере Майлз, которую Хичкок впервые использует в том же году.
webster

Elective affinities (46)

У Джулиана Рэтбоуна в романе With My Knives I Know I'm Good (1969) в центре сюжета два брата-близнеца из Азербайджана, по профессии цирковые метатели ножей. У Патриса Шеро в Плоти орхидеи (1975) двое памятных убийц - братья, венгры по национальности, тоже в цирковом прошлом мастера летающих кинжалов. Как ни странно, хотя цирковой бэкграунд в фильме дан намеком, он ощутимо близок к первоисточнику, одноименному роману Чейза (1948), только там персонажи - не братья на самом деле, и лишь один из них венгр. Аналогичные персонажи, Мишка и Гришка, снова становятся близнецами, на этот раз русскими, в фильме Осьминожка (1983). Интересно, возможно ли было на самом деле в социалистическом лагере такое рискованное, околокриминальное, буржуазно-декадентское цирковое амплуа как метатель ножей.
webster

Elective affinities (40)

Сюжетная идея Чужих обителей (1937) Коры Джарретт почти наверняка позаимствована Деннисом Парри для The Survivor (1940). Аннотация к американскому изданию последнего эксплицитно сравнивает его с Обителями и с Поворотом винта, который приписывает Уильяму Джеймсу. Сначала мне это показалось занятной и случайной оговоркой, пока я не выяснил, что в Обителях описывается также клинический случай из Краткого курса психологии Джеймса, который один из персонажей кладет в основу придуманного романа. Этот сюжет затем полностью повторяет Патрик Гамильтон в Hangover Square (1941).
monkey

Freudless Street

Смотрел почти безрадостный Безрадостный переулок Пабста. Хильда Дулиттл видела его в маленьком кинотеатрике в Монтре в 1925 году, на сеансе, с которого постепенно сваливала и без того немногочисленная публика; мне это понятно, но Х. Д. написала два года спустя, что это perhaps the most astonishingly consistently lovely film I have ever seen. Хотя направление, которому Пабст положил начало, называется "новая объективность", экран оживает только в моменты безумия и эксцесса: в сценах двух убийств, в бизаррной характеристике хозяйки притона, и в момент неудачной попытки изнасилования Гарбо русским кельнером Орловым. Название означает также "безфрейдовый" переулок: годная интерпретация, потому что у персонажей, совсем как говорил доктор Бесснер, нет неврозов, одни животные страсти. Поразительно, что эта сентиментальная мелодраматическая чешуя всерьез толковалась и толкуется как вершина реализма. Суперспособности киноведов смотреть кино с завязанными глазами можно было бы позавидовать, кабы в ней был смысл.

Collapse )
webster

WC (107): Лопе де Вега и Артуро Перес-Реверте

Один написал Учителя танцев, другой Учителя фехтования. Учителя танцев я смотрел в Театре Советской Армии в конце 80-х; впечатляющее здание выходит задами на туберкулезную больницу и отделено от ее глухого забора узким проездом, в те годы и днем-то почти пустынным; на высоком подиуме за толстыми колоннами можно было приватно заниматься чем угодно. Лопе якобы написал за свою жизнь около 1800 трехактных пьес; оплакивая нынешние нравы, мы жалуемся, что книга устаревает за год; но в Испании XVI века, очевидно, комедия жила не дольше мотылька. Почему та же эпоха не предъявляла столь же высоких требований к Шекспиру? Почему о Шекспире известно настолько меньше? О Лопе - с кем, когда, какое потомство в результате произведено на свет. На старости лет жизнь выкинула трюк из его собственного сюжетного арсенала: его любимую младшую дочь соблазнил, похитил и бросил негодяй с говорящей фамилией Тенорио ("донжуан"). В числе его главных литературных находок или достижений называют отказ от единства действия и переплетение двух сюжетных линий; по странному совпадению именно этот прием провально и бездарно использует Артуро Перес-Реверте в Клубе Дюма, романе, с которого для меня начался упадок литературы. Слом парадигмы травмировал сильнее, чем сейчас можно с легкостью представить: до того момента любая интригующая задумка, преодолевшая отбор издательской редактуры, гарантировала хотя бы некий минимальный профессионализм воплощения; положительный отзыв критика или даже рядового читателя что-то значил; на горсть недостатков обязан был приходиться хотя бы один искупающий фактор; или, попросту говоря, в частном случае, библиофильский роман о дьяволе и загадочном манускрипте не мог оказаться уж совсем никчемным; после Переса-Реверте стало возможным нести ахинею обо всем без исключения и восторжествовал дурной принцип литературной неопределенности, по которому книга была тем хуже, чем больше ее хвалили. Практически любой художественный текст становился фанфиком к другим (или ко всем) текстам.
webster

WC (102): Джеймс Поуп-Хенесси

Джеймс Поуп-Хенесси был убит двумя гомосексуалистами, которых пригласил к себе домой, возможно, с подачи третьего, который у него работал; они ошибочно предполагали, что он хранит дома недавно полученный задаток в 150.000 долларов (от американского издателя) за биографию Ноэля Кауарда. Сесил Битон дважды рассказывает в своих дневниках о том, как герцогу Виндзорскому сообщили, что Дж. П.-Х. пишет биографию Троллопа. В первой версии источником информации был сам Битон, и герцог якобы спросил: "Кто такой Троллоп?" Несколько лет спустя Битон забывает, и теперь собеседником герцога оказывается аноним, а герцог оборачивается к герцогине и говорит: "Прикинь, он пишет about a trollop!" Не такова ли вся мемуарная и биографическая литература. Отец Дж. П.-Х. умер в чине генерал-майора в 1942 году (за несколько дней до Капабланки) от удара, когда некий полковник разозлил его за чаем мнением о том, что "у русских плохие танки". Сын много лет жил с матерью и всеми силами старался полюбить женщин; когда леди Уна выразила недовольство тем, что он стал посещать психоаналитика, он спросил: "Дорогая моя, ты предпочитаешь, чтобы у меня никогда не вставал на женщин?" Очевидно, терапия не имела успеха. Он начинал примерным ребенком, пившим чай с Айви Комптон-Бернетт, обсуждавшей с его матерью греческие трагедии (леди Уна была знаменита тем, что не терпела бытовых разговоров). Но он катился по наклонной; в сети есть его жутковатая фотография со дня рождения Джеральда Гамильтона в 1968 году (по другую руку от именинника сидит Антония Фрейзер, крайний справа биограф лорда Бернерса Марк Эймори): у П.-Х. на ней нездоровое, износившееся лицо. Странно, но Битон в том же году предрек ему плохой конец, когда Поуп-Хенесси прикарманил его пятерку.
webster

WC (96): Астрид Линдгрен

Наблюдая из нейтральной Швеции за "битвой двух гигантских ящеров", Астрид Линдгрен, ненавидевшая нацизм, находила его слегка предпочтительным по сравнению со сталинизмом и молилась о победе Германии. Когда Сталин в 1945 году потребовал от Швеции выдать прибалтийских беженцев, она написала, что "у русских достаточно людей, чтобы убивать своих и не импортировать новых отсюда". Она боялась вторжения России в Швецию и вместо этого сама завоевала Россию - интересный пример психологической защиты. Ее личная жизнь напоминала фильм Бергмана (сын, которого пришлось отдать на усыновление, рожденный от женатого мужчины; брак с другим мужчиной, бросившим ради нее семью, и т. п.)
webster

WC (90): А. Н. Уилсон

Айрис Мердок выбрала его (при жизни, еще в ясном сознании) своим биографом, но по причинам, до конца не проясненным, он так и не закончил великого труда; его место пришлось занять другому. По смерти романистки ее вдовец разродился трилогией воспоминаний, разивших (умышленно или нет) целевую аудиторию наповал: о том, как она ходила по-большому под дверью туалета или на ковре в гостиной, с детской гордостью выкладывая затем результат на ближайший стул или книжную полку ("убирать за ней мне не было в тягость", Евангелие от Иоанна). Уилсон ответил собственной книгой воспоминаний, за которую ему влетело по самое нехочу от каждого литературного критика и отдаленно причастного, ибо ставить под сомнение примат Великой Любви стало некомильфо, особенно после экранизации. Фотографии не добавляют автору авторитета (маленькая голова с огромными ушами, которую часто приходится обрезать сбоку и поверху, чтобы придать объекту академического достоинства); велик соблазн в этой истории видеть его оппортунистом и негодяем. Но, может быть, он как раз трагический герой (из тех, которых не было у Мердок, знакомой только с модальностью постыдного комизма); может быть, он Гамлет, чьи приемные родители страдают вместо прелюбодеяния недержанием; может быть, соединение любви и отвращения стало как раз той не подлежащей литературному анализу смесью, из-за которой биографию не удалось закончить. Краткая оценка суррогатной матери кажется не такой уж поверхностной ("Айрис, вероятно, не была великим писателем в том смысле, в котором были ее герои-титаны, Платон, Достоевский или Пруст. Но, с упорством невинности, она хотела им быть, и она сосредоточила всю силу своего ума на том, чтобы стать именно таким писателем, таким визионером.") Собственные романы Уилсона даже для меня, приверженца легкой читабельности, выглядят несколько подобострастными, заискивающими; его историко-биографические труды принято превозносить за яркость деталей и критиковать за их же недостоверность. Так, один и тот же критик в одной и той же газете о его биографии Виктории: subtle, thoughtful... a shimmering and rather wonderful biography (2014) и о биографии Дарвина: a cheap attempt to ruffle feathers (2017).
webster

WC (86): Ричард Оук

Найджел Стэнсбери Миллетт опубликовал свой первый роман, Игривый ветер (1929), в двадцать пять лет; издательский эндорсмент обещал, что "автор станет в ближайшие десять лет большим именем в литературе". Издатели обладают пророческими способностями в еще меньшей, вероятно, степени, чем критики. Роман стал сенсацией из-за фривольности содержания, которая устаревала быстрее, чем успевали высыхать свежеотпечатанные страницы; тем не менее, башня леди Аталии произвела достаточно впечатления, чтобы стать нарицательной надолго: Николас Фрилинг упомянул ее в 1964 году и Ф. М. Хаббард - в 1967-м. Персонаж романа пишет письмо русскому эмигранту, к которому обращается "дорогой Валодя", и упоминает Ричарда Оука как одного из прошлых гостей в доме, где проходит загородный уикенд, цитируя написанное им аллюзивное французское стихотворение. В атмосфере книги можно при желании найти анахронистические отголоски Мариенбада и Поздних завтраков Эйкмана. Оук/Миллетт, судя по всему, был полиглотом и гомосексуалистом, которого фантасмагория не отпускала далеко: в Мексике, куда он переехал жить в 1937-м году и где якобы содержал кантину у отрогов Сьерра-Мадре, среди его знакомых была русская балерина Зара Алексеева. Она вспоминала его как "высокого, темноволосого молодого англичанина, хорошо сложенного и экстравагантно одетого. Но muy simpático." Они познакомились, когда он в театральном плаще, подбитом черным шелком, преследовал беглую утку. Миллетт умер в Гвадалахаре в 1946 году от скоротечной чахотки.