Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

webster

Литературный орган

Главный герой Нашего человека в Гаване, Джим Вормолд, продавец пылесосов, обманывает британскую разведку, присылая с Кубы сообщения о фиктивных агентах, требующих денег на вербовку и содержание. Принято считать - и канонический биограф Грина Норман Шерри в подробностях расписывает эту версию - что прототипами Вормолда были немецкие агенты в Испании и Португалии, занимавшиеся во время войны аналогичными махинациями, в том числе знаменитый двойной агент Хуан Пужоль под кодовым именем "Гарбо".

Грин сам ввел в обиход эту версию. Вчера на таблетке снотворного за пять минут до сна сделал небольшое литературоведческое открытие: версия столь же обманчива, как и гаванские депеши Вормолда. Грин поддерживал ее по той простой причине, что настоящий прототип героя был жив и, более того, входил когда-то в ближний круг его друзей. Даже если автор мог не бояться претензий по знаменитым своей строгостью английским законам о клевете, он, разумеется, не хотел повредить старому приятелю оглаской не вполне благовидной истории.

Дерек Вершойл родился в 1911 году и учился в подготовительной школе Арнольд-Хаус, где короткое время преподавал молодой Ивлин Во. Вершойл был школьным старостой (head boy), и с Во определенно занимался какими-то безобразиями, потому что много лет спустя утверждал, что Во научил его играть на органе, хотя сам не был знаком с этим инструментом. Я не акцентирую многозначности слова "орган". Так или иначе, по одной из версий Вершойл стал позднее прототипом Питера Бест-Четвинда в Упадке и разрушении. В неправдоподобно раннем возрасте, в 1933 году, Вершойл оказался на посту литературного редактора журнала Spectator, где ангажировал Грэма Грина писать для него книжные (и позднее кино-) рецензии. Они подружились, и несколько лет спустя Грин сам занял тот же пост.

Во время войны Вершойл, как и Грин, был завербован в разведку и при не очень ясных обстоятельствах оказался среди итальянских партизан. Вскоре в Лондон стали приходить его рапорты о завербованных функционерах режима. Агентам надо было платить, и первоначально деньги исправно пересылались. Постепенно уровень агентов стал настолько высоким, а информация, поступавшая от них, настолько интригующей, что из Центра был отправлен офицер для взаимодействия с ними. Этим офицером оказался Горонви Рис, бывший журналист Spectator'а, и вся история, которая могла закончиться для Вершойла неприятно, закончилась в итоге серией эпических попоек со старым другом. Стоит ли заметить, что даже фамилия персонажа Wormold является частичной фонетической транспозицией фамилии Verschoyle.

В 50-е Вершойл создал собственное книжное издательство, которое просуществовало чуть больше года; среди того, что он успел издать, были два романа Роя Фуллера (в феерически прекрасных обложках). После банкротства бизнес издательства был выкуплен Андре Дойчем. Несостоявшийся издатель умер в 1973 году; его полное жизнеописание могло бы стать неправдоподобнейшим из триллеров.
webster

Arcane affinities

Два триллера, прочитанных почти подряд: в одном герой на досуге занимается переводом Бледного огня и готовит убийство условного двойника, сопряженное со сложными изменениями внешности, прозрачно отсылающее к Отчаянию; в другом в самом начале герой чувствует what it must be like to be blind and hear laughter in the dark and be forced to guess what was going on.

Вообще за прискорбным по большей части стилистическим влиянием Набокова его жанрово-тематическое осталось почти незамеченным.
we are for the dark

Аркана повседневной жизни (57)

Пересматривая Зло под солнцем, с удивлением заметил, что у персонажа Денниса Квилли в одной из сцен брючный пояс вместо ремня перетянут галстуком. Чуть позже, когда Пуаро рассматривает книгу регистрации гостей отеля, на предпоследней странице фигурируют среди прочих Фред и Адель Астер. Заглянул в Википедию проверить, насколько это вероятно, и в статье об Астере наткнулся на упоминание о том, что он, будучи в 30-е годы иконой голливудского стиля, предпочитал неформальный стиль в одежде, в частности перевязывая пояс старыми галстуками или шейными платками.

Действие фильма происходит в июле, а вот год под вопросом: либо 1938-й, либо 1939-й. Так или иначе, Адель Астер к тому времени давно расторгла партнерство с братом, вышла замуж и называлась леди Кэвендиш. В одной из первых сцен в кабинете в страховой компании анахронистически висит на стене портрет Елизаветы II. В реставрированной версии можно наконец расслышать скабрезную шутку, которую Рекс Брюстер рассказывает "про королеву" (Do you know what she calls kitty?) Можно, конечно, предположить, что подразумевается Элизабет Боуз-Лайон, но скорее всего, все-таки, сценарий предполагал отсылку к нынешней королеве. Из других анахронизмов: в купе поезда англиканский священник читает газету со статьей об очередном мирном плане для Ольстера, упоминающей министра по делам Северной Ирландии Хамфри Аткинса (1979-1981). Очень старался разглядеть книгу, которую читает Линда, но не смог; однако в любом случае, это пейпербэк существенно более поздний, чем 1938-1939.
webster

Elective affinities (50)

Сел вчера смотреть The Shuttered Room (1967) и очень удивился: по какой-то причине всегда был уверен, что он снят по The Turret Room Шарлотты Армстронг. Бог знает почему. Оказалось, что это лавкрафтианская чешуя. Также оказалось, что Сэм Пекинпа в деталях позаимствовал из этого фильма для Соломенных псов (1971) всю линию с сексуально неудовлетворенными реднеками, угрожающими молодой новобрачной (Кэрол Линли вызывающе обнажает грудь перед Оливером Ридом). Линии этой нет ни в том, ни в другом первоисточнике, и придумали ее, судя по именам, два русских по происхождению сценариста. Возможно, они знали Бездну (1901) Андреева - возможно даже по хичкоковской антологии Stories They Wouldn't Let Me Do on TV (1957). Во всяком случае, они наверняка знали Святилище (1931) Фолкнера, которое в том же 1971-м отозвалось в Банде Гриссомов, а в 2007-м, раз уж помянули русский след, срикошетило в Грузе 200 Балабанова. Интересно, что в американской традиции угрозой, опасностью (в случае Лавкрафта - хтоническим вселенским злом) является секс как таковой (в Моби Дике - yes, dick, - герои охотятся на кашалота, sperm whale; у Фолкнера святилище - эвфемизм пояснять не нужно - взламывается безопасным фаллическим суррогатом); в английской секс является только инструментом (The Shuttered Room не случайно снят в Англии), угроза же заключается в нарушении границ (семьи, дома, но по сути и в первую очередь - социального класса). Символико-астрологический подтекст тоже понятен.
cold hand

Elective affinities (49)

У Мэри Сесил в романе про шизофрению In Two Minds (1959) в сумасшедшем доме есть персонаж по прозвищу Толстой, в фильме Роберта Россена Лилит (1964) одного из обитателей психушки называют Достоевским (в первоисточнике Саламанки он читает Доста, но прозвище не рождается). Трудно представить психа, идентифицирующегося, скажем, с Диккенсом, или Генри Джеймсом, или даже Джойсом.

P. S. Там же английская литературная аллюзия: в момент ажитации внутренний голос предлагает героине перестать изъясняться названиями романов Генри Грина.
webster

Прозрачная форма речи

Машлер на днях говорил об отсутствии стиля у Грэма Грина. Но насколько я понимаю, Грин пытается изгонять стиль как средство самовыражения - иначе говоря, создавать стиль прозрачный, как стекло. Мне кажется, это совсем не так просто, как выглядело со слов Машлера. Для <писателя> соблазн использовать редкие или нераспространенные слова, придумывать метафоры, строить закрученные предложения, "джеймсифицировать" почти непреодолим. Перегружать слова собственной литературностью. [...] Меня влечет прозрачная традиция (Грин, Во, Форстер). Дефо-Филдинг, не Стерн. - Джон Фаулз: Дневники, том 1, стр. 536
monkey

Аркана повседневной жизни (55)

Посмотрели Las crueles Аранды, название которого является намеренной отсылкой к Дьяволицам; после этого совершенно случайно стали смотреть Учителя фехтования, где персонажи читают Дьяволиц, хотя книга вышла только в 1874 году, через четыре года после убийства Прима.
webster

WC (113): Айви Лоу

Айви Лоу много фигурирует в Каменном мосте Терехова; автор не любит ее, называет "безумной англичанкой", "легкомысленным мастодонтом"; смеется над "лошадиным лицом", над тем, что, встречая гостей, говорила: "Вот Бог, а вот порог". В упрек ставит всякое - что не вела хозяйство, не любила рано вставать, - но главное, что его, чувствуется, раздражает за ее равнодушием к мужу и его карьере - это отсутствие пиетета к нации и стране, в которые ее забросило, к вождям и масштабу истории. А она ненавидела политику, не имела ни малейшего намерения в нее вникать, ей было очевидно, что Сталин творит не политику, а чистое зло; не хотела разбираться в тонкостях общения с комиссарами и бюрократами - обращалась с ними по-английски, немного как леди Брэкнелл: хотя не испепеляла взглядом, но смотрела сквозь, требовала позвать управляющего. Конечно, русский писатель не может простить иностранцу неуважение к высшему плоду развития нации, номенклатуре (он и сам ведь с некоторой стороны ее часть, и со всех сторон ей подвластен). Говорят, что выживание Айви на протяжении полувека в советской России - одна из загадок истории; но, может быть, потому и выжила, что, как объясняет другой комиссар у Грэма Грина, принадлежала к "непытабельному" (untorturable) классу. Она опубликовала два романа в молодости, еще до встречи с мужем, и после этого всю жизнь мучилась писательским блоком: судьба дала ей литературный дар и уникальное положение в центре глобального циклона, но не забыла добавить иронический штрих. Айви боготворила английскую литературу, и весь жизненный материал вокруг (за который тот же Терехов отдал бы, наверное, правую руку) казался ей низким, недостойным взгляда, не то что пера. Много лет спустя, когда она вернулась в Англию в 1972-м, от нее с ножом к горлу требовали кремлевских мемуаров, а она переписывала раз за разом в сотнях вариантов тонкие виньетки из провинциального детства. Один раз еще в России написала для советской прессы мемуары о муже, "и теперь поняла, какая брехня все мемуары". Советская макулатура вызывала отвращение: "Шолохов? (В ужасе.) Нет-нет, мы такого не читаем." Любила из "новых" едва ли не одного Чуковского и дружила с ним, человеком без гнили. Он ее характеризовал совсем иначе, чем Терехов: "...был счастлив, что вижу Айви Вальтеровну, единственную, ни на кого не похожую, живущую призраками английской литературы XVIII, XIX и ХХ вв. Как она взволновалась, когда я смешал поэта Гаусмана с поэтом А. Е., участником ирландского возрождения. Как будто речь идет об ее личных друзьях! Сколько в ней душевного здоровья, внутреннего равновесья, спокойствия, как любит она и понимает [детей и внуков]..." Давала уроки английского и музыки московским и свердловским детям, жульничала, чтобы ее ученикам ставили пятерки (исправляла их ошибки в уже сданных контрольных). Писала компульсивно, но фрагменты, наброски, из которых почти случайно, видимо, иногда получались рассказы для "Нью-Йоркера". Впрочем, вскоре по экспатриации в дом на Софийской набережной, окнами на Кремль, подселили на время Оскара Фогта, приехавшего изучать мозг Ленина. Айви пожаловалась ему на писательский блок и попросила, чтобы он вылечил ее гипнозом. Очень хотела уснуть под его сеансами, но он сказал, что нет нужды, и так все получится. Накануне отъезда приказал, чтобы со следующего дня каждый день садилась за письменный стол мужа, пока тот на работе, и писала. 'But what makes you think that I am a writer at all?' - 'Ihre ganze Wegen.' И она села за стол, и осилила-таки свою странную книгу - вероятно, первый советский детективный роман (я не нашел ничего более раннего; Шейнин начал публиковать рассказы в тот же год, когда она дописала, 1928-й). Едва ли кто-то из советских ее читал, и невозможно предположить, что она читала Шейнина, поэтому остается допустить, что есть какой-то архетип советского детектива, в который она точно попала (тошнотный ужас, creepiness, не самого убийства, а окружающего быта и всей вообще действительности - то, что рушит концепт Достоевского, - и разгадка преступления, конечно, никогда не впечатляет, потому что не разгоняет окружающий морок). Одна выбивающаяся из гнетуще-поэтического строя нота задела при чтении: женщина говорит о другой типичная блондинка, и почему-то сразу ясно становится, что автор читала Аниту Лоос. По неправдоподобному совпадению наткнулся в интернете на книгу с дарственной надписью Аните, сделанной сорок лет спустя; и вложенные в книгу письма с Фрунзенской набережной в Нью-Йорк, вернувшиеся в Москву еще через пятьдесят. Ее английские переводы русских классиков издательство "Прогресс" (позже "Радуга") продолжало издавать еще десяток лет после того, как умерла сама Айви, "старая карга, упивавшаяся словами-стрелами".
webster

A million monkeys

Хорошему писателю иногда случалось изобразить в книге хорошего писателя с доказательными фрагментами из текстов последнего; но сценаристу - никогда (в смысле, я не встречал). Если персонаж фильма заявлен как хороший (выдающийся, гениальный) писатель, то приводимые цитаты неизменно цветисты и/или перегружены тяжеловесными абстракциями; в качестве формы всегда выбирается рассуждение, не повествование; объектом внимания стопроцентно будет внутренний мир либо бытийные концепции. Очевидно, это усредненное читательское представление о том, что такое хороший текст: ровно то, что Набоков называл пошлостью. В этом смысле хорошая литература всегда будет существовать тайно; способность ее узнавать равнозначна приобщению к мистерии. Отдельный интересный вопрос - возможные стратегии практических решений. Написать гениальный фрагмент, чтобы подтвердить гениальность фантомного автора - прекрасный, но, тем не менее, буквалистский путь; к тому же, сегодняшнее озарение легко может стать завтрашней банальностью. Как показать великого писателя, не прибегая к фрагментам апокрифов? В принципе, это частный случай более общей задачи: как убедительно изобразить трансцендентный опыт мунданными средствами текста.
webster

Elective affinities (42)

В Traumnovelle Шницлера путешествие Фридолина в ночь начинается со Шрайфогельгассе, где в проеме темного подъезда прячется от Холли Мартинса Гарри Лайм в самой знаменитой сцене из Третьего человека.