Category: наука

we are for the dark

Random notes (2)

В известном рупоре хорошо пережеванных новостей интересная статья с результатами научного исследования о том, как правильно гладить кошек. Очевидно, имеются в виду кошки Шредингера, потому что научные выводы процентов на девяносто расходятся с данными эмпирики. Не таковы ли и все остальные научные исследования? Метод прескриптивной слепоты. Любопытна работа проективного механизма в этом случае: практиканты Метода склонны объявлять несуществующим все, что ему не поддается; тогда как на самом деле именно они имеют дело с каким-то несуществующим вымышленным миром и его умозрительными кошками. Соответственно, все практические эффекты, которых достигает наука в виде технологий, являются абсолютно магическими, в том смысле, что проистекают из суеверных предпосылок.

* * *
Детектив оформился в самостоятельный жанр одновременно с зарождением модернизма. Последователи Джеймса по большей части плевать хотели на его теоретические выкладки, и модернизм обернулся в итоге поклонением индивидуальному стилю, который постепенно стал восприниматься как достаточное условие существования литературы. Детектив, напротив, развивался в основном (в своем усредненном мейнстриме) как воплощение чистой литературной техники, и есть занятные параллели между его ограничительными классическими канонами и строгостями Джеймса. Мне теперь хочется видеть свой юношеский интерес к детективам как проявление раннего интереса к технике, хотя вероятнее, конечно, что второй вызван и сформирован первым. А вот по милости всех этих Джойсов и Набоковых у каждого графомана сегодня есть свой авторский стиль, и ни один не владеет даже рудиментами техники.

* * *
The Inferno Unseen seems more charged and intense than any finished film could possibly be. One of the great cinematic experiences.

* * *
Сегодня я бы сказал, что The Inferno Unseen - мой любимый фильм. Фильм, которого в разных смыслах слова не существует, что очень закономерно: лучший фильм - неснятый, недоступный, невиденный, существующий только в качестве игры тени и света, спонтанного источника образов, намеков на образы. Случайный, незапланированный эксперимент, исключивший, благодаря своей незапланированности, вмешательство рационального организатора. Фильм-сон, фильм мечты, дистиллированное либидо кинообъектива.

* * *
Kingsley Amis on how a novel is written: [F]irst you want to get hold of something you want to say, and then you sort of fudge up a plot or a story of some kind, and then you try and make it all sound sort of interesting or witty or funny or striking or unusual in some way. If you find some bit that isn't that, then you work at it until it is, or at least as near it as you can get. (Letters, p. 434)

* * *
Интересный мотив плетения/вязания/гобелена, вмещающего весь мир: Far from the Madding War, Prelude to a Certain Midnight, Bright Glades.
webster

The text is texture

Интересно, как текст соотносится со своим физическим воплощением и как его влияние им опосредовано. У популярных авторов есть десятки изданий, среди которых возможен выбор, сознательный или случайный. Конкретное издание не в последнюю очередь определяет восприятие. И есть авторы, принудительно загнанные в рамки одного-двух изданий. Я всегда ненавидел желтые обложки Голланца, но Айви Комптон-Бернетт существует в хардкавере только в них; пантеровские издания в бумажных обложках не разгибаются, читать их практически невозможно, да и стандартная для них плотность шрифта с Айви никак не вяжется (с кем то еще - возможно, вот что интересно); более поздние пингвиновские переиздания уже каким-то образом осовременивают текст в духе феминистски-ангажированного академизма. В результате я полюбил Голланца ради Айви или Айви в изданиях Голланца, что почти одно и то же, и теперь они неразрывны: читать ее в каком-либо ином виде для меня исключено. Хаббарда я прочитал впервые в электронном издании, и прекрасным образом оценил, но в британских хардкаверах его текст приобретает дополнительное измерение, пожертвовать которым после первого тактильного знакомства уже нельзя. Патриция Хайсмит лучше читается в бумажных обложках, но мое лично восприятие зависит от того, возьму ли я с полки первое пингвиновское издание, переиздание 80-х, с которым связано много памятного, Pan или Hamlyn. Последние издания объективно жуткие, но прочитанные в них впервые три романа именно в этих версиях приобретают дополнительные оттенки, которых нет в других версиях. Корнелла Вулрича невозможно читать в поздних переизданиях, но винтажные пейпербэки Ace или Pocket завораживают, как тридцать пять лет назад. Хильду Лоуренс я так привык читать в пингвиновских и эйвоновских пейпербэках, что теперь, когда у меня есть фантастически прекрасные первые издания Simon & Schuster, я все-таки воспринимаю их больше как музейные экземпляры; тогда как The Red Right Hand никогда в жизни не произвела бы в бумажном переиздании того впечатления, которое произвела в S&S. Тут налицо элемент импринтинга, потому что, например, Элизабет Санксей Холдинг или Шарлотта Армстронг прекрасно читаются как в софт-, так и в хардкаверах; казалось бы, трудно найти что-то ужаснее сдвоенных эйсовских триллеров, но им они к лицу. Электронные тексты Генри Грина намного суше, чем первые издания Hogarth Press. Дик Фрэнсис, напротив, в хардкавере ничтожен, тогда как в пэновском пейпербэке до сих пор блистателен. Даже какие-нибудь эссе и книжные рецензии Ивлина Во совершенно по-разному читаются в новом оксфордском академическом издании (слишком белая бумага, слишком изысканный шрифт) и в старом американском хардкавере Little, Brown. И так далее, примеры можно множить без конца. Никакой особой морали тут нет, кроме подтверждения того факта, что текста в чистом виде не существует. Последний человек, с которым все это можно было обсудить, недавно умер, других уже не будет.
webster

Pig bang

У Дэвида Футмана в Pig and Pepper, изданном в 1936 году, дважды эмфатически упоминается, что современная наука навсегда покончила с материализмом и опровергла идею каузальности. Если насчет материализма еще понятно - скажем, увешанный научными регалиями физик сэр Джеймс Джинс в 1930 году открыто поддерживал первичность сознания по отношению к материи, - то для опровержения каузальности, кажется, рановато. В 1927 году Эйнштейн пишет, что строгая каузальность нарушается только в квантовой теории, но не в механике (при этом выражает надежду, что доработка теории поможет снять эту проблему). Первый намек на квантовую запутанность появится в парадоксе Эйнштейна-Подольского-Розена в 1935-м, и Футман едва ли успел про такое услышать. Возможно, он опирается на идеи Эддингтона, популярно изложенные в 1928 году - всего через год после принципа неопределенности - в книге The Nature of the Physical World. В ней Эддингтон приходит к выводу, что законы механики при ближайшем рассмотрении тоже являются статистическими, а не каузальными. Если наука не делает предсказаний об имманентной природе вещей, то предсказания научных измерений могут быть основаны только на априорных вероятностях. Когда мы выдаем высокие степени вероятности за точное знание, практические последствия ничтожны, но теоретические огромны: мир приобретает нечто вроде "символической фактуры". Диффузное состояние электрона не является набором его возможных точных состояний, а само по себе, как некий вероятностный разброс, является единственным источником данных об электроне. Эти данные не имеют никакой каузальной связи с нашим опытом.

Интересно, что в 1936 году автор далекого от философии текста может так уверенно и буднично отрицать материализм и каузальность, но никакой интеграции знания в коллективное сознание не происходит (как и в научное, несмотря на авторитеты причастившихся). В 1957 году Saving the Appearances Барфилда падает в пустоту, в 1991-м Дэвис и Гриббин открывают тему заново для массового читателя в The Matter Myth - five sessions a week, and not a dent, - ну и нынешнее поколение идеалистов повторяет мысли Эддингтона практически слово в слово, с тем же эффектом.