Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

webster

WC (107): Лопе де Вега и Артуро Перес-Реверте

Один написал Учителя танцев, другой Учителя фехтования. Учителя танцев я смотрел в Театре Советской Армии в конце 80-х; впечатляющее здание выходит задами на туберкулезную больницу и отделено от ее глухого забора узким проездом, в те годы и днем-то почти пустынным; на высоком подиуме за толстыми колоннами можно было приватно заниматься чем угодно. Лопе якобы написал за свою жизнь около 1800 трехактных пьес; оплакивая нынешние нравы, мы жалуемся, что книга устаревает за год; но в Испании XVI века, очевидно, комедия жила не дольше мотылька. Почему та же эпоха не предъявляла столь же высоких требований к Шекспиру? Почему о Шекспире известно настолько меньше? О Лопе - с кем, когда, какое потомство в результате произведено на свет. На старости лет жизнь выкинула трюк из его собственного сюжетного арсенала: его любимую младшую дочь соблазнил, похитил и бросил негодяй с говорящей фамилией Тенорио ("донжуан"). В числе его главных литературных находок или достижений называют отказ от единства действия и переплетение двух сюжетных линий; по странному совпадению именно этот прием провально и бездарно использует Артуро Перес-Реверте в Клубе Дюма, романе, с которого для меня начался упадок литературы. Слом парадигмы травмировал сильнее, чем сейчас можно с легкостью представить: до того момента любая интригующая задумка, преодолевшая отбор издательской редактуры, гарантировала хотя бы некий минимальный профессионализм воплощения; положительный отзыв критика или даже рядового читателя что-то значил; на горсть недостатков обязан был приходиться хотя бы один искупающий фактор; или, попросту говоря, в частном случае, библиофильский роман о дьяволе и загадочном манускрипте не мог оказаться уж совсем никчемным; после Переса-Реверте стало возможным нести ахинею обо всем без исключения и восторжествовал дурной принцип литературной неопределенности, по которому книга была тем хуже, чем больше ее хвалили. Практически любой художественный текст становился фанфиком к другим (или ко всем) текстам.
webster

WC (36): Валентин Пикуль и Папюс

В конце 70-х годов Советский Союз поделился на два лагеря: людей, которые говорили "Пúкуль", и сторонников версии "Пикýль". А имя это было на устах у всех, хотя книжек, понятно, на всех не хватало. Не хватало даже на партийных работников. Жена секретаря ЦК КПСС Полозкова (будущего ястребиного генсека, но уже опальной и усеченной в правах Компартии России), работавшая учительницей русского языка и литературы, спрашивала у обычного, хотя и бойко начитанного школьника, сидевшего за первой партой, нет ли случайно хоть какой-то возможности достать номера "Современника", в которых печатался У последней черты. Возможность была, но только по номеру в день и всего на сутки. Несколько дней я сидел по утрам на кухне у окна и высматривал вдалеке Полозкову. К тому времени, как она подходила к торцу дома, я уже стоял на улице с очередным номером "Современника" в руках. Не помню, почему сам не носил ей журналы в школу, но было почему-то именно так. Полозкова ненавидела меня лютой ненавистью. Только совсем недавно меня осенило - одним из таких беспричинных, но совершенно однозначных и неоспоримых прозрений, - что Полозкова считала меня евреем. Уж не знаю, почему эта тема так часто всплывает в моих записках. В этом ракурсе ей, без сомнения, Пикуль должен был быть близок. Он писал свой роман, когда СССР тоже стоял уже у последней черты, хотя едва ли об этом догадывался. "Современнику" вряд ли бы позволили публикацию, если бы хоть кто-то мог соотнести распутинский шабаш с тем, что происходило при брежневском дворе. В книге, помимо прочих, в самом черном свете выставлен "еврей Папюс", охмурявший последних Романовых - даром, что еврей Папюс сам под псевдонимом Niet сочинял антисемитские статейки, разоблачавшие еврейский заговор против русско-французской дружбы, и под собственным именем строчил письма императору, предостерегавшие его от пагубного влияния Распутина, - будучи, таким образом, скорее духовным союзником, чем противником нашего Светония. Впрочем, как раз-таки характерно, что подобного рода нюансы - точнее, просто нюансы, - никого, в первую очередь Пикуля, не волновали. Меняется ли в этой стране что-либо вообще? Депутаты нашей Госдумы, если предположить, что они умеют читать, выросли на книгах Пикуля - или на том же темном коллективном бессознательном, которое породило эти книги. Русские патриоты, не владеющие русским языком, историки, не знающие истории, - все это у нас стабильная, последовательная норма. Более того, все то, что сегодня стоит на полках наших книжных магазинов, тоже в каком-то смысле начиналось с Пикуля. А в каком-то, конечно, много раньше. Но он был, пожалуй, первым графоманом без образования, без чувства языка, без всякого понимания литературы, без малейшей причастности искусству, добившимся широкой популярности, признания и массовых тиражей. Собственно, он был литературным Распутиным (нельзя так отчаянно ненавидеть то, чего нет в тебе самом).
webster

WC (26): Франц Кафка

Кажется, имя Кафки я впервые услышал на психфаке МГУ, от преподавателя, у которого красование перед студентами было формой искусства. Теперь этот факт кажется символичным. Может быть, потому, что Кафка пришел к нам слишком поздно, он так и остался преимущественно писателем для любителей сорить именами. Не только у нас, впрочем. Никто не воспринимает Кафку как корифея, гиганта, каковым он является. Упоминания о нем встречаются редко. Если кто-то хочет сослаться на пример великой литературы, в девяноста случаях из ста звучат имена вечных дежурных по палате, дряхлеющих вахтеров Толстого и Достоевского. Русская школа промывания мозгов не знает себе равных. Кафка воспринимается как аберрация, потому что, даже после всех одобряющих похрюкиваний, нельзя не признать, что мир его какой-то ненастоящий. Всем нам ближе сырые белые ночи и потный сенокос. Во время избирательной кампании 1996 года М. С. Горбачева, очень любившего говорить "процесс пошел", спросили, не является ли, случаем, Кафка его любимым автором. Михал Сергеич ответил, что Кафку читал мало, потому что он муторный писатель. Яволь, майн фюрер.
webster

Каждый пишет как он дышит

"Гардиан" пишет, что Уильям Голдинг рассказывает в своем рассекреченном дневнике, как, будучи учителем, стравливал учеников между собой, собирая материал для Повелителя мух. Я прочел в относительно ранней юности три или четыре романа Голдинга и остановился с интуитивным ощущением, что автор редкостный гондон.