Category: путешествия

webster

Arcane affinities

Два триллера, прочитанных почти подряд: в одном герой на досуге занимается переводом Бледного огня и готовит убийство условного двойника, сопряженное со сложными изменениями внешности, прозрачно отсылающее к Отчаянию; в другом в самом начале герой чувствует what it must be like to be blind and hear laughter in the dark and be forced to guess what was going on.

Вообще за прискорбным по большей части стилистическим влиянием Набокова его жанрово-тематическое осталось почти незамеченным.
cold hand

Аркана повседневной жизни (56)

Прочитал в конце книги фразу Hameenlinna with its sombre castle, сделал мысленную зарубку, когда дочитаю, погуглить фотографии. Но до этого открыл свою небогатую ленту в ЖЖ, и там верхний пост про велопоход Хельсинки-Хямеэнлинна, с фотками крепости, конечно.
webster

Elective affinities (46)

У Джулиана Рэтбоуна в романе With My Knives I Know I'm Good (1969) в центре сюжета два брата-близнеца из Азербайджана, по профессии цирковые метатели ножей. У Патриса Шеро в Плоти орхидеи (1975) двое памятных убийц - братья, венгры по национальности, тоже в цирковом прошлом мастера летающих кинжалов. Как ни странно, хотя цирковой бэкграунд в фильме дан намеком, он ощутимо близок к первоисточнику, одноименному роману Чейза (1948), только там персонажи - не братья на самом деле, и лишь один из них венгр. Аналогичные персонажи, Мишка и Гришка, снова становятся близнецами, на этот раз русскими, в фильме Осьминожка (1983). Интересно, возможно ли было на самом деле в социалистическом лагере такое рискованное, околокриминальное, буржуазно-декадентское цирковое амплуа как метатель ножей.
webster

Elective affinities (45)

У Энн Райдер в романе The Bad Samaritan (1965) есть эпизод, в котором карлика в темноте принимают за ребенка (действие происходит в Италии). Рассказ Дафны Дю Морье написан пятью годами позже; нельзя не вспомнить, что сюжет Птиц она почти наверняка позаимствовала у Фрэнка Бейкера. Не то чтобы в подобном заимствовании на уровне идеи (по крайней мере в случае Don't Look Now, и если оно имело место) было что-то предосудительное - скорее, такое частое мелькание этого сюжета наводит на мысль, что он более архетипичен, чем кажется - или становится архетипичен у нас на глазах. Есть ли, интересно, вариации раньше Гауффа?
webster

The text is texture

Интересно, как текст соотносится со своим физическим воплощением и как его влияние им опосредовано. У популярных авторов есть десятки изданий, среди которых возможен выбор, сознательный или случайный. Конкретное издание не в последнюю очередь определяет восприятие. И есть авторы, принудительно загнанные в рамки одного-двух изданий. Я всегда ненавидел желтые обложки Голланца, но Айви Комптон-Бернетт существует в хардкавере только в них; пантеровские издания в бумажных обложках не разгибаются, читать их практически невозможно, да и стандартная для них плотность шрифта с Айви никак не вяжется (с кем то еще - возможно, вот что интересно); более поздние пингвиновские переиздания уже каким-то образом осовременивают текст в духе феминистски-ангажированного академизма. В результате я полюбил Голланца ради Айви или Айви в изданиях Голланца, что почти одно и то же, и теперь они неразрывны: читать ее в каком-либо ином виде для меня исключено. Хаббарда я прочитал впервые в электронном издании, и прекрасным образом оценил, но в британских хардкаверах его текст приобретает дополнительное измерение, пожертвовать которым после первого тактильного знакомства уже нельзя. Патриция Хайсмит лучше читается в бумажных обложках, но мое лично восприятие зависит от того, возьму ли я с полки первое пингвиновское издание, переиздание 80-х, с которым связано много памятного, Pan или Hamlyn. Последние издания объективно жуткие, но прочитанные в них впервые три романа именно в этих версиях приобретают дополнительные оттенки, которых нет в других версиях. Корнелла Вулрича невозможно читать в поздних переизданиях, но винтажные пейпербэки Ace или Pocket завораживают, как тридцать пять лет назад. Хильду Лоуренс я так привык читать в пингвиновских и эйвоновских пейпербэках, что теперь, когда у меня есть фантастически прекрасные первые издания Simon & Schuster, я все-таки воспринимаю их больше как музейные экземпляры; тогда как The Red Right Hand никогда в жизни не произвела бы в бумажном переиздании того впечатления, которое произвела в S&S. Тут налицо элемент импринтинга, потому что, например, Элизабет Санксей Холдинг или Шарлотта Армстронг прекрасно читаются как в софт-, так и в хардкаверах; казалось бы, трудно найти что-то ужаснее сдвоенных эйсовских триллеров, но им они к лицу. Электронные тексты Генри Грина намного суше, чем первые издания Hogarth Press. Дик Фрэнсис, напротив, в хардкавере ничтожен, тогда как в пэновском пейпербэке до сих пор блистателен. Даже какие-нибудь эссе и книжные рецензии Ивлина Во совершенно по-разному читаются в новом оксфордском академическом издании (слишком белая бумага, слишком изысканный шрифт) и в старом американском хардкавере Little, Brown. И так далее, примеры можно множить без конца. Никакой особой морали тут нет, кроме подтверждения того факта, что текста в чистом виде не существует. Последний человек, с которым все это можно было обсудить, недавно умер, других уже не будет.
webster

WC (73): Ада Леверсон

Верность и остроумие были ее главными качествами по словам Осберта Ситвелла. Когда между двумя судебными процессами весь Лондон, включая бывших друзей, отвернулся от Оскара Уайлда, и ни один клуб, ни один отель не желали его принять (they flee from me that sometime did me seek), Ада Леверсон предложила ему свой дом; ее муж частично оплатил его защиту; она была в числе немногих, встретивших его у ворот тюрьмы в мае 1897-го. Уайлд называл ее Сфинксом и самой остроумной женщиной на свете. По рассказам современников, ее шутки передавались по Лондону из уст в уста, но мало что сохранилось. Еще одним из ее друзей был Макс Бирбом, влюбленный в нее в Оксфорде; для него ее губы были "как маленькая красная лодочка, и в ней - белые морячки". Она впервые увидела его мальчиком в танцевальной школе, и рассказывала позднее, "как очарователен он был в своем матросском костюмчике, оттягивая белые брючки, чтобы сделать книксен". Эта перекличка неслучайно навевает гомосексуальные ассоциации, потому что вокруг Ады постоянно вращалась гейская литературная тусовка, выбравшая ее матерью-исповедницей: она умела хранить секреты, и ее невозможно было шокировать. Она как-то попыталась соблазнить Бердсли, но в основном дружила платонически. Моэму она посвятила свой второй роман, а в третьем вывела его почти неотретушированный портрет под видом одного из персонажей ("женщины часто принимали за восхищение в его взгляде то, что было просто наблюдением"). Она верила в талисманы, любила черных кошек и подарила Моэму золотую подковку, которую он носил на цепочке от часов; его фотография стояла у Ады на каминной полке до конца жизни. Моэм мечтал через нее познакомиться с Альфредом Дугласом, но знакомство получилось скомканным. Сама Ада мечтала о встрече с обожаемым Генри Джеймсом. Когда встреча наконец состоялась, она заговорила о его книгах. Джеймс немного послушал, склонив ухо, затем повернулся к ней и сказал: "Возможно ли? Да, не иначе: вы и есть воплощение того бестелесного, неуловимого и неумолимого существа, к которому вечно обращают свои заклинания поколения романистов: Любезный Читатель. Я часто задавался вопросом, в каком образе вы явитесь." У нее был талант сводить короткие знакомства. Однажды в опере она упала в обморок; муж бросился за врачом, но, когда вернулся, Ады нигде не было. Он нашел ее в прихожей королевской ложи, беседующей с принцем Уэльским, который отпаивал ее коньяком. Ей самой эта история напоминала потом приключения принца Флоризеля. Когда много позже с ней доводилось встречаться Энтони Пауэллу, это была "маленькая старушка, всегда в черном, закутанная в шали и вуали, улыбающаяся своим мыслям, пробираясь сквозь толпы на оглушительно шумных вечеринках, где любой из присутствующих был как минимум на сорок лет ее младше". Ее романы - все написанные уже после смерти Оскара, может быть в качестве своего рода компенсации, - очаровательно остроумны и кажутся связующим звеном между декадентскими девяностыми (когда на своей последней премьере Оскар говорил, что пьеса обязана успехом ей и только ей) и заполошными тридцатыми, когда о том же салонном обществе начинали писать Во и Пауэлл. Если что-то мешало им стать нетленной классикой, это разве что чуть сентиментальные финалы, не самая дорогая цена, какую можно заплатить за удовольствие. Между тем талант писать легко, но избегая тривиальности - один из самых редких в литературе.

Great loyalty, great wit:
Each strives against the other;
Both win, both lose; both benefit
In laughter none can smother.
Essential wisdom shows.
Alone, you know it is not silly
To scent the tuberose
And gild the lily.
webster

WC (9): Джеффри Дженкинс

Дома у бабушки были годовые подборки журнала "Вокруг света", который жившая с ней тетка выписывала на работе по блату. Кажется, они начинались 1972-м годом, а заканчивались 1979-м. В 79-м, очевидно, блат кончился, или еще что-то случилось. В каникулы, когда я приезжал к бабушке, одним из любимых занятий было сидеть по вечерам в круге света от настенной лампы и перебирать эти журналы. Некоторые материалы оставили в жизни неизгладимый след: статьи про капитана Кидда, про тайну острова Оук, про легендарных подводных чудовищ, про поиск нацистских военных преступников в Южной Америке. Кроме документальных текстов, в журнале печатали рассказы зарубежных авторов, и, самое главное, - приключенческие романы с продолжением. Величайшей трагедией было необъяснимое отсутствие одного из номеров с очередной порцией вожделенного текста. Самым сильным впечатлением из всего прочитанного в "Вокруг света" был Берег скелетов Джеффри Дженкинса (в сокращенном, конечно же, переводе). Лишь много лет спустя выяснилось, что в оригинале книга называется A Twist of Sand, и что Дженкинса печатало в бумажных обложках то же издательство, что и Кристи, - Fontana Books. Одних обложек этих книг было бы достаточно, чтобы составить счастье нормального мальчишки, но, что интересно, ни одна книга Дженкинса ни разу не попадалась мне в московских букинистических магазинах за все годы их регулярного посещения. По всей вероятности, эти книги даже не доходили до прилавка. Типичные для Дженкинса образы и ситуации - хрупкие корветы среди сжимающегося кольца айсбергов, затерянные в безбрежном океане острова, загадочным образом меняющие свои координаты, остовы погибших кораблей посреди пустыни, коварные злодеи, перевешивающиеся через высокий борт ледокола и наставляющие дула автоматов на беззащитные и обреченные шлюпки. Все это бередило воображение сильнее, чем Хаггард. Дженкинс небрежный писатель, уделяющий мало внимания тексту, но ледяные моря южного полушария и щепки кораблей в провалах между волнами-гигантами многое искупают, стирая изъяны. Теперь уже невозможно разобраться, узнал ли я все это от него впервые или любовь к таким сюжетам коренится где-то глубже.

Среди нескольких знаковых для детского воображения вещей из "Вокруг света" была одна, от которой в памяти почему-то не осталось ни названия, ни автора - что-то вроде Моби Дика в ХХ веке, про мстительную рыбу-молот. Может быть, когда-нибудь еще подвернется каким-то чудом на полке лондонского букиниста.
webster

Аркана повседневной жизни (45)

Из ностальгических соображений скачал себе в айпэд несколько книг Богомила Райнова, заглянув в него впервые за последние лет 20-25. Минут через 10 завалился читать очередного Саймона Рейвена, открыл книгу и обнаружил, что она начинается с выступления болгарского делегата на международной писательской конференции. Отдельно стоит отметить почти анаграмматическое совпадение фамилий авторов.
webster

Люди в белых халатах

В первом романе Бретта Холлидея про Майкла Шейна (Dividend on Death, 1939) фигурирует доктор Жоэль Педик (Pedique), ключевой персонаж с очевидно альтернативной сексуальностью. "Жоэль", надо думать, отсылает к известному персонажу Хэмметта, одному из архетипов гейского злодейства. "Педик" озадачивает. Никакой существенной информации о родословной Холлидея и/или потенциальных контактах со славянским фольклором я не нашел.
webster

From the book of meaningless coincidence (2)

После недавних биографических изысканий пришло в голову, что у нас в СССР общепризнанный doyen of crime writers был Юлиан Семенов, а в Англии в то же время - Джулиан Симонс, сын российского эмигранта, который at a pinch вполне мог оказаться тоже Семеновым. Лицом он, правда, на Семенова не тянет, но ведь и Семенов - никакой не Семенов.